Сайт «Антропософия в России»


 Навигация
- Главная страница
- Новости
- Антропософия
- Каталог файлов
- Поиск по сайту
- Наши опросы
- Антропософский форум

 Антропософия
GA > Сочинения
GA > Доклады
Журнал «Антропософия в современном мире»
Конференции Антропософского общества в России
Общая Антропософия
Подиум Центра имени Владимира Соловьёва
Копирайты

 Каталог файлов
■ GA > Сочинения
■ GА > Доклады

 Поиск по сайту


 Антропософия
Начало раздела > GA > Доклады > Необходимость и свобода в мировых событиях и человеческих поступках

Пятая лекция (Берлин, 8 февраля 1916 года).


Мои милые друзья!

Я должен сделать еще некоторые добавления к четырем лекциям о свободе и необходимости, которые образуют более или менее связное целое. Рассмотрим еще раз одну из наших духоведческих основных истин, истину о составных частях человека, которая стала нам такой привычной: что человек состоит пока из четырех членов — физического тела, эфирного тела, астрального тела и «Я». Держась сперва того, что в физическом мире дано каждому человеку, мы можем сказать, что в обычном бодрственном состоянии нам дано сперва наше физическое тело. Мы знаем наше физическое тело именно по той причине, что мы, разумеется, можем его рассматривать внешне нашими чувствами, что всякий другой, живущий с нами в физическом мире, может его также рассматривать, что он разделит наше суждение, что это физическое тело существует. Это физическое тело может, следовательно, рассматриваться нами в физическом мире извне. Нельзя рассматривать — в чем вы легко сами убедитесь — то, что обычно называется у нас эфирным телом. Оно не поддается уже обычному физическому рассмотрению. Также не поддается ему астральное тело, а тем более — «Я»; ибо то, чем является «Я» — мы это часто высказывали, — не может рассматриваться извне до такой степени, что даже имя для него не может быть дано извне человеку. Если кто-нибудь вас окликнет словом “Я”, вам никогда не придет в голову, что он имеет в виду ваше «Я». Он может иметь в виду только свое собственное «Я». Итак, извне это «Я» вообще не обозначается.

Однако, все же ясно, что человек что-то знает об этом «Я». Изнутри обозначает он его. Так что можно все же сказать, что в то время как эфирное и астральное тела недоступны для физического мира, «Я» для физического плана не недоступно. Говоря о себе в первом лице, мы говорим об этом «Я». Но при этом все же остается то обстоятельство, что так, как видимо физическое тело или другой физический предмет, это «Я» не может быть видимо; оно никоим образом не может быть воспринято чувствами.

Теперь для нас возникает вопрос: что это, в сущности, значит, что мы знаем что-то об этом «Я», что мы вообще приходим к тому, чтобы его обозначить? Видите ли, философы часто говорят: «Я» дано человеку непосредственною уверенностью. Человек непосредственно знает, что «Я» существует. Да, есть философы, грезящие о том, что они лишь при помощи одной своей философии могут знать, что это «Я» есть простая сущность, следовательно, не может раствориться, не может, следовательно, и умереть. Но, мои милые друзья, всякий, кто мыслит здраво, тотчас противопоставит этому философскому мнению высказывание: как бы ты нам ни доказывал, что это «Я» не растворимо, и поэтому не подвержено распаду, достаточно уже того, что это «Я» после смерти на вечные времена было бы в состоянии, в котором оно находится, например, от засыпания до пробуждения. Тогда об этом «Я», разумеется, нельзя было бы говорить. Философы заблуждаются, полагая, что в том «Я», о котором они говорят, есть нечто реальное. Говоря о реально существующем, говорят скорее о чем-то совсем другом.

Мои милые друзья! Неправда ли, от засыпания до пробуждения это «Я» не имеется, человек не может говорить себе “Я”. Когда он видит во сне свое «Я», ему даже иногда кажется, что перед ним как бы выступает его собственный образ, то есть он рассматривает себя. Он не так говорит “Я” своему «Я», как в обычной дневной жизни. Когда мы просыпаемся, то наше истинное «Я» действительно как-будто сталкивается с твердостью нашего физического тела. Мы ведь знаем, что пробуждение состоит в том, что мы с нашим «Я», точно так же, как с нашим астральным телом — но сейчас нас интересует прежде всего «Я», — погружаемся в наше физическое тело. Ощущение этого погружения совершенно однородно тому, которое мы испытываем, когда толкнемся рукой о твердый предмет, и это погружение, вызывающее как бы ответный толчок со стороны физического тела, составляет сознание «Я». И в течение всего дня, когда мы бодрствуем, мы имеем поистине не наше «Я», но представление о нашем «Я», возникающее из физического тела, как зеркальное отображение. Так что то, что обычно говорится о «Я» в философии, это зеркальное отображение «Я». Неужто у нас нет ничего, кроме этого зеркального отображения «Я»? Оно ведь прекращается с засыпанием, это ясно. Тогда «Я» более не отображается. Таким образом, после засыпания наше «Я» действительно исчезало бы. Но утром, при пробуждении, оно снова возвращается в физическое тело. Оно, значит, оставалось. Что же такое это «Я»? Что же мы имеем от этого «Я», пока мы работаем лишь на физическом плане?

Более точное исследование показывает нам, что мы в физическом мире сначала не имеем от этого «Я» ничего другого, кроме волевого акта воли. Мы не можем делать ничего другого, как волить себя. То, что мы можем волить, обращает наше внимание на то, что мы имеем «Я». Сон состоит лишь в том, что мы погашаем всякое воление, что по причинам, которые мы часто приводили, мы не можем волить во время сна. Тогда воля затушена, ослаблена. Итак, то, что выражается в слове “Я”, есть волевой акт, действительный волевой акт. А наше представление о “Я” есть зеркальное отображение, возникающее вследствие того, что воля ударяется о тело, совершенно подобно тому, как, смотрясь в зеркало, мы видим наше физическое тело. Точно так же мы видим, что физическое тело отбрасывает отображение нашего собственного «Я», выражающей себя воли, и это дает нам представление о «Я». Таким образом, «Я» живет на физическом плане, как волевой акт.

Таким образом, мы имеем, в сущности, на физическом плане две вещи: мы имеем наше физическое тело, и мы имеем наше «Я». Физическое тело мы имеем благодаря тому, что мы можем через созерцание представлять его себе вовне в пространстве; «Я» мы имеем благодаря тому, что мы можем волить. Все остальное, стоящее за физическим телом, остается пока тайной для физического наблюдения. Мы видим физическое тело, как оно возникло, как оно сложилось. Но как оно слагалось путем прохождения человека через эпохи Сатурна, Солнца, Луны и Земли — это остается тайной, если мы рассматриваем только физическое тело. Итак, то, что находится за этим физическим телом, остается для физического рассмотрения физического мира тайной. Как воля с другой стороны погружается в наше физическое тело или в то, чем мы вообще являемся, остается опять-таки тайной. Ибо волю вы можете осознать, не так ли? И потому Шопенгауэр видел в воле единственно действительное, потому что он смутно понимал, что в воле мы, собственно, сознаем самих себя. Но как эта воля погружается, об этом на физическом плане ничего не знают. Со стороны физического плана вы знаете, в сущности, лишь то, что вы в своем «Я» можете охватить волю. «Я» беру эти часы в руки; но как воля переходит через эфирное тело в физическое и становится актом взятия в руки часов, — это остается для самого физического тела тайной. Воля, следовательно, погружается прямо из «Я» в физическое тело. И в «Я» не остается ничего другого, как внутреннее чутье воли, внутреннее переживание воли.

Видите ли, так, как я это теперь описываю, это верно для большинства человечества лишь примерно для последних двух столетий (этого обычно не замечают, но нам это должно, так сказать, перейти в плоть и кровь после всех наших рассмотрений). Ибо, если мы вернемся к середине Средневековья, то будет чистейшей фантазией полагать, что человечество жило тогда так же точно, как теперь. Человечество развивается и положение человека в мире иное в различные эпохи. Возвращаясь назад за XV, XIV вв., мы находим гораздо более чем в настоящее время, людей, которые не только знают о своем физическом теле, но которые действительно знают, что в физическом теле живет нечто, что мы называем теперь “эфирным телом”, которые действительно воспринимают нечто аурическое в физическом теле. Разумеется, это были в Средневековье — я бы сказал — лишь последние осколки, последние клочки древнего восприятия; но все-таки в X в. не так смотрели человеку в глаза, как теперь, рассматривая просто его физический глаз. При этом видели еще нечто аурическое, нечто эфирное: отличали еще до известной степени прямодушные глаза и фальшивые глаза, но не посредством внешнего суждения, а воспринимая непосредственно аурическое в глазах. Так было и в остальном.

Но, воспринимая это аурическое в человеке, воспринимали его еще в несравненно большей степени в животном, также в растении. То, что теперь может быть снова — но лишь искусственно, — вызвано (вы все знаете это описание из моей книги “Как достигнуть...”), а именно, что при созерцании семени видишь его излучение, отличное от излучения другого семени, — это было для людей минувших веков еще повседневным, обыденным явлением; так что человеку не приходилось исследовать сперва с микроскопом (что теперь в большинстве случаев тоже не удается), от какого растения данное семя, но это можно было определять по свету, по световой ауре, окружавшей семя. Что касается минерала, вы найдете в старых сочинениях еще описания минералов, где последние определенно различаются по своей ценности в мире: когда древние рассматривали золото, они высказывали свои суждения о нем не из фантазии, а по тому, что золото действительно представлялось им иначе, чем, например, серебро; и когда они приводили в связь золото с солнечным светом, а серебро — с лунным светом, то это основывалось действительно на наблюдении, основывалось на постоянном ощущении человека, говорившего: золото — чистый, лишь уплотненный солнечный свет, серебро — лунный свет, и т.д., так же, как во внешнем мире еще видели элементарное, элементарно-аурическое. Это было утрачено человеком нового времени, потому что он должен проделать развитие к свободе, возможное лишь благодаря тому, что теперь он может созерцать лишь физически-предметное. Но с утратой способности видеть аурическое, люди потеряли еще одну способность. Надо теперь уметь почувствовать, как иначе звучит, когда древние говорят о воле. Они еще гораздо более чувствовали, как воля, живущая теперь только в «Я», погружается в органическое, как она — сказали бы мы теперь — погружается в астральное тело. Они еще чувствовали продолжение «Я» в астральном теле.

Это можно выяснить на определенной области, мои милые друзья. Видите ли, тот факт, что живописцы никак не могут обойтись без модели, основан на том, что совершенно утрачена возможность переживать еще продолжение «Я» в организме, в астральном теле. Почему так восхищаются теперь именно старыми портретами? Потому что старые портреты не писались так, как нынешние, когда имеют перед собой модель и должны тщательно с нее списывать, но тогда еще знали: у человека, определенным образом изображающего мускулы вокруг глаза, то, что живет в «Я», определенным образом переходит в астральное тело, посредством которого он вызывает эту форму мускулов. А в древней Греции мы бы уже совсем впали в ошибку, полагая, что древние греки пользовались моделью для, создаваемых ими чудесных форм. Они не имели никакой модели. Тот, который должен был дать определенную форму руки, знал, как воля вводит «Я» в астральное тело; и из того что он ощущал, он создавал потом формы. Лишь когда иссякло всякое ощущение астрального тела, стало необходимо так строго придерживаться модели, как это обычно для нашего времени.

Итак, существенно то, мои милые друзья, что люди дошли до того — совсем не так давно, — что они, рассматривая мир внешне, не видят всего аурического и, рассматривая его внутренне, совершенно не сознают, что воля струится в астральное тело и пронизывает весь организм. Это свершилось лишь недавно. По пришествии долгого времени наступит другая эпоха для человечества. Тогда еще более отнимется и от внешнего созерцания на физическом плане, и от внутреннего. Вы ведь знаете, что наша нынешняя пятая послеатлантическая эпоха насчитывает лишь пару столетий, начиная с XIV в., ибо мы считаем 4-ю послеатлантическую эпоху приблизительно с основания Рима до XV в. 5-я послеатлантическая эпоха с XV в. продолжается столько же, так что теперь мы находимся лишь в первой трети 5-й эпохи. Но человечество идет к совершенно иному роду восприятия. Оно идет к гораздо большей пустоте и пустынности во внешнем мире. Видите ли, теперь еще человек так глядит на природу, что он ей верит, что она зеленая, и верит небосводу, что он голубой. Он так глядит на природу, что он естественным образом верит ее цветам. В 6-ю послеатлантическую эпоху он не сможет более верить ее цветам, — не сможет более верить! Ныне одни физики говорят о том, что вне нас существуют лишь колебания, и колебания вызывают в нас красное. То, о чем ныне грезят физики, станет истиной. Люди перестанут правильно отличать более или менее прекраснейшее или более или менее бледное лицо. Они будут знать, что все это вызывается их собственной организацией. Они будут считать за суеверие, что вовне существуют цвета, окрашивающие предметы. Серым станет мир, и человек будет сознавать, что он сам вносит цвета в мир. Так как теперь говорят люди: ах, вы, свихнувшиеся антропософы, вы толкуете о том, что существует эфирное тело; но ведь это же неправда, вы его лишь воображаете, — так в будущем те, которые видят лишь внешнюю действительность, будут говорить другим, видящим еще цвета во всей их свежести: “Ах вы, мечтатели, вы думаете, что в природе существуют цвета? Вы не знаете, что вы сами лишь начаровываете из своего внутреннего эти цвета в природу”. Все более математизирована, все более геометризирована будет внешняя природа. Как мы теперь можем лишь говорить об эфирном теле, и как во внешнем мире не верят, что оно существует, так в будущем не будут верить, что возможность видеть цвета имеет какое-либо объективное значение во внешнем мире, а будут приписывать ей лишь субъективное значение.

Подобное же испытает человечество и с отношением воли в «Я» к внешнему миру. Люди придут к тому, что будут весьма слабо чувствовать импульсы, выражающиеся в воле. Чрезвычайно слабо будут они чувствовать то, что лежит в том первоначальном личном опыте, когда человек волит что-нибудь из своего «Я». То, что волится из «Я», будет очень слабо действовать на людей. Если все пойдет так, как это может быть описано, согласно природному пути, людям вообще понадобится для какого-либо действия либо долгая привычка, либо внешнее принуждение. Люди не будут вставать свободно, но должны будут еще учиться вставать, должна будет образоваться привычка. Одно решение вставать не будет производить никакого впечатления. Теперь это болезненное состояние; но простое природное развитие стремится к тому, чтобы это наступило. То, что мы называем внутренними идеалами, будет встречать все менее и менее веры. То же, что предписывается внешне, к чему люди внешне побуждаются, это станет необходимо, чтобы воля могла развиваться, чтобы импульсы воли могли быть деятельны.

Таков был бы естественный, развивающийся ход событий. И тот, кто знает, мои милые друзья, что позднейшее подготовляется более ранним, тот знает, разумеется, что шестая эпоха подготовляется в пятой. И, в конце концов, не надо даже иметь вполне открытых глаз, а достаточно полураскрытых, чтобы увидеть, как большая часть человечества устремляется к тем тенденциям, которые я только что привел; как все более и более работа ведется к тому, чтобы все вдолбить или все предписать и как это считается за правильное. Я сказал уже, мои милые друзья, что мы находимся теперь в первой трети пятой послеатлантической эпохи, то есть той эпохи, которая все еще верит — хотя у физиков уже идеал шестой эпохи, — что цвета вовне действительно существуют, что, например, краснота или бедность лица имеют какое-то отношение к человеку; мы еще верим этому. И даже если мы дадим физикам или физиологам уговорить нас, что мы лишь грезим о цветах — в действительности мы этому не верим, а верим, что цвета окрашивают природу вовне, когда мы живем согласно природе на физическом плане.

Мы живем в первой трети. Разумеется, эта пятая послеатлантическая эпоха будет иметь три трети, в течение которых послеатлантическое человечество должно будет пройти через многое. Прежде всего должно вполне войти в сознание людей то, о чем я сейчас говорил: человечество должно действительно постигнуть, что оно, имея перед собой физическое тело, не замечает того, что находится за этим физическим телом, что оно вообще не замечает, что находится за физическим. Во второй трети пятой послеатлантической эпохи — если духоведению посчастливится — окажется все больше и больше людей, которые будут это знать, которые будут знать, что с тем, что мы видим глазами, связано нечто другое, связано эфирно-духовное.

То есть в человеке забрезжит сознание, что имевшееся прежде ясновидение, утраченное вследствие нынешнего отношения человека к миру, все-таки существует и что оно будет снова обретено, хотя и в другой форме. Так видеть ауру, как прежде, мы более не можем, но если люди будут делать те упражнения, которые приведены в книге “Как достигнуть...”, они научатся познавать, но теперь уже другим путем, что аурическое окружает человека, что аурическое окружает и пронизывает также и все другие вещи в мире. Этого сознания люди снова достигнут.

И далее люди осознают, что можно снова захватить внутренние импульсы. Но придется их захватить сильнее, чем теперь. Ибо естественная тенденция ведет к постепенной потере силы воли. Поэтому эта воля должна быть захвачена сильнее. Эта воля будет создана тем, что люди познакомятся прежде всего с более сильным мышлением, необходимого для постижения истин духоведения. Те, которые охватят истины духоведения, тем самым вольют больше сил в свою волю и вместо слабеющей постепенно воли получат действенную, свободно воздействующую из «Я». В дальнейшем развитии человечества тому, что будет получаться естественным образом, будет противодействовать то, что будет добыто путем усилий: с одной стороны, пробуя делать духовные упражнения духоведения, чтобы быть в состоянии вновь воспринимать аурическое, с другой стороны, пробуя укрепить себя импульсами, даваемыми духоведением для того, чтобы воля снова стала сильнее, стала снова действенна. Ибо, видите ли, дело, в сущности, в следующем: то, что должно быть создано духоведением во вторую треть послеатлантической эпохи, безусловно, не существует теперь. Каково отношение к внешнему миру современных людей? И каково в особенности отношение к нему ученых? Очень поучительно рассмотреть однажды, каково отношение современной науки, в особенности же современных ученых (разумеется, эта современная наука берется только по той причине, что в ней проявляется естественное отношение людей к окружающему). Видите ли, современная наука, а также и обыкновенный человек, когда они рассматривают внешнюю физическую природу, будь это минеральное, растительное, животное или человеческое царства, не имеют силы действительно проникнуть в то, что они рассматривают. Физик ставит опыт, он описывает его. Но он не позволяет себе проникнуть в то, что он описывает. Он не осмысливается глубже проникнуть в явления, обнаруживаемые опытом. Он остается на поверхности. В отношении внешнего мира он совершенно в том же положении, как вы при сновидении. Сновидение возникает потому, что ваше эфирное тело отражает вам переживания астрального тела. Тот, кто ныне рассматривает внешне природу или ставит опыт, рассматривает также лишь то, что она ему отражает, что она ему дает. Он грезит лишь о природе. Он проснулся бы в тот момент, когда он так подошел бы к природе, как духоведение. Этого он не хочет. Теперь, в первой трети пятой послеатлантической эпохи, люди лишь грезят о природе: они должны пробудиться. Лишь порой просыпается ныне кто-нибудь и тогда говорит себе: то, что находится вовне, ведь не простое сновидение, но в этом сновидении живет что-то. Философия Шопенгауэра была таким частичным пробуждением, с которым он сам не знал, что делать.

Это вызвало нападки со стороны тех, кто глубокомысленно философствовали совершенно в современном духе, как отличный философ Больцано в Богемии в первой половине XIX века. На прочитанном им экземпляре Шопенгауэра видна пометка на полях: “чистейшее безумие!” Конечно, это должно было представляться ему как чистейшее безумие, потому что Шопенгауэр утверждает как бы из бреда: в природе живет нечто иное, как воля. И там, где современное естествознание остается вполне верно самому себе, где оно до известной степени строит свои выводы, куда же придет оно? Оно и придет только к тому, чтобы грезить о физическом теле. Оно и не подозревает, что в этом физическом теле заключено еще что-то; иначе оно должно было бы говорить об эфирном теле, об астральном теле и «Я». Но оно не хочет охватить реального; оно охватывает только то, что является перед ним. Нынешний физик или физиолог представляется поистине грезящим лунатиком, который при окрике — а в данном случае окрик происходит тогда, когда ему говорят о духоведении — падает; он падает, как ему кажется, в ничто. Он не может иначе, он должен пока держаться снова. И когда ему кажется, что он в самом бодрствующем состоянии относительно внешней природы, тогда он более всего грезит. Что же из этого произойдет? Из этого произойдет то, что ученый постепенно потеряет всякую возможность найти во внешнем мире нечто другое, чем то, что он может представить себе о нем. Он вообще потеряет возможность что-либо представлять себе о том, что лежит за представляемым им себе миром. Что же вообще остается ему, когда он передает человеческое тело естествоиспытателю? Перед ним стоит человек. Он видит его очень точно или он узнает от естествоиспытателей или в клиниках, какие происходят изменения, когда то или иное не идет нормально в жизни. Это физическое тело он расчленяет очень точно. Но на этом он останавливается. Ему и в голову не приходит, что за этим что-то есть. Но в этом физическом теле нет ничего от «Я», от воли. Что же должен был бы делать этот естествоиспытатель? Он должен был бы совершенно отрицать волю и «Я», он должен был бы сказать: нет воли, ее нет налицо в человеке; ибо этой воли нельзя найти. Она скрывается в организации. Она, как мы уже сказали, охватывается, чувствуется, переживается только в «Я». Итак, прежде всего, следовало бы показать волю. Это значит, что мы должны были бы услышать, как естествоиспытатель, лишь грезящий ныне, сказал бы своим слушателям, если бы был вполне откровенен: говоря о человеке, мы должны, в сущности, говорить о воле. Это для нас, естественников, бессмыслица. Воля — ничто. Она лишь пустая гипотеза. Она не существует. Так должен бы он говорить. Это было бы вполне последовательно. Такой естествоиспытатель видел бы сны о внешних явлениях, волю он бы отрицал.

То, что я вам рассказываю, не мной лишь приводится теперь, этого требует мышление современного естественноисторического миросозерцания. Вы видите, что естественник, если он сделает крайние выводы из своего образа мыслей, приходит к тому, о чем я вам рассказываю, — это не сочинено мной. И я тут принес с собой: “Руководство по физиологической психологии в 15 лекциях” очень известного профессора д-ра Ziehen из Йены. “Физиологическая психология”, то есть он пытается изобразить то, что душевно-телесно проявляется в человеке. В отдельных лекциях (ведь их 15) он говорит обо всем — об ощущении, о раздражении, о вкусовых, зрительных, слуховых ощущениях и т.д., я не буду обременять вас всем этим, я хочу поговорить лишь о нескольких выдержках из 15-й лекции о “воле”. Там мы находим следующие фразы: “Мы вывели из бесчисленных материальных раздражений внешнего мира возбуждения коры” (то есть вывели возбуждения в мозговой коре), “которые в области физического отвечали ощущениям. Мы проследили затем возбуждение в мозговой коре по ассоциирующим волокнам вплоть до моторной зоны: отсюда материальное возбуждение проводится опять на периферию к мускулатуре и вызывает мускульные сокращения. Физически процессу в коре соответствует игра ассоциаций идей, а вытекающее отсюда движение мы обозначаем психологически как поступок. Мы смогли совершенно удовлетворительным образом вывести поступок из ощущения и из памятных образов прежних ощущений — представлений, по законам ассоциации идей и тем проследили физический процесс до его заключительного звена. Но здесь (говорит Ziehen далее) мы сталкиваемся с гипотезой, которую психология признавала прежде почти единодушно и к которой во все времена обыкновенный человеческий рассудок приходил, по-видимому, бессознательно: я имею в виду допущение особой воли, как причины наших поступков. Итак, мы сталкиваемся с гипотезой, говорит он, с допущением особой воли, как причины наших поступков. И он показывает, что не имеет никакого смысла говорить о такой воле, что физиолог не находит ничего, что в какой-либо мере соответствовало бы этому слову “Воля”. И особым толкованием, которое он дает проявлениям сил, которые можно было бы обозначить, как вырождение воли, он показывает, что и тут дело не в воле, а в чем-то совсем другом, так что о воле совсем нельзя говорить.

Вы видите, что это вполне последовательно. Если оставаться при сновидениях о внешнем физическом мире, нельзя прийти к воле. Ее нигде не найти. С подобным мировоззрением можно только отрицать волю, говоря: никакой воли нет. Современные, так называемые, монисты это и делают в достаточной мере. Они отрицают волю. Они говорят: воля как таковая вообще не существует, это только мифологическое порождение. Ziehen выражается несколько осторожнее; но вы видите все-таки, что он приходит к замечательным результатам, к результатам, которые он только остерегается довести вполне последовательно до конца. Я прочту вам из его последней лекции еще несколько фраз, из которых вы увидите, что он последствия то выводит, но все еще несколько кокетничает с этим отсутствием воли. Ибо он говорит: “Как обстоит дело с понятием ответственности?” — Воли, следовательно, он не находит. Итак, он говорит по поводу понятия ответственности:

“Оно действительно противоречит данным физиологической психологии.

Последняя учит, что наши поступки строго обусловлены (то есть абсолютно необходимы в физиологическом смысле), они — необходимый результат ощущений и памятных образов. Поэтому человеку так же мало можно вменить в вину плохой поступок, как цветку — его уродство. Поступок остается — и психологически — плохим, но он не является виной. Понятие вины и ответственности, обозначая кратко противоположность, есть религиозное или социальное понятие. Поэтому мы можем не считаться с ним здесь. Повторяю, психология не отрицает эстетических и этических абсолютных законов, поскольку они бывают ей доказаны с другой стороны, сама же она в своем эмпирическом ограничении может находить лишь эмпирические законы”.

Оно и естественно: если только грезят о внешней природе, тогда перед нами выступает, с одной стороны, человек, рассыпающий благодеяния, с другой стороны — другой, раздающий ни за что, ни про что колотушки людям; и как один цветок прекрасен по закону природы, а другой некрасив, так один человек хороший, как принято говорить; но ведь хорошее не должно означать другого, чем красота у цветка, а плохое равносильно некрасивому в цветке. Итак, с полною последовательностью: “человеку так же мало можно вменить в вину плохой поступок, как цветку его уродство. Поступок остается — и психологически — плохим, но он не является виной. Понятие вины и ответственности есть религиозное или социальное понятие”. Следовательно, ни в коем случае не познающее понятие, а религиозное или социальное. “Поэтому мы можем не считаться с ним здесь. Повторяю, психология не отрицает эстетических и этических абсолютных законов, поскольку они бывают ей доказаны с другой стороны, сама же она в своем эмпирическом ограничении может находить лишь эмпирические законы”.

Он еще выражается осторожно, не строя сразу миросозерцания. Но как только строят миросозерцание, так отпадает всякая возможность привлечь человека к ответственности за его поступки, если стоят на той почве, на которой стоит автор этой книги. И это происходит оттого, что эти люди лишь грезят о внешнем мире. Они проснулись бы в ту минуту, когда они признали бы, что говорит духоведение о внешнем мире. Но подумайте только: у этих людей есть наука, которая сама ведет их к признанию: мы ничего не знаем о том, что от внешнего тела ведет к «Я» человека. Но в «Я» должны жить: во-первых, эстетические, во-вторых, этические законы, а если приглядеться точнее, — даже логические законы. Все это должно жить в «Я». В нем вообще должно жить то, что ведет к воле. В этой науке нет ничего, что как-либо могло бы жить в воле как реальный импульс. Следовательно, необходимо что-то другое. Подумайте, если бы одна эта наука существовала ныне на свете, то говорили бы: я встречаю некрасивый цветок и прекрасный цветок — это установлено природой; я встречаю человека-убийцу и человека-благодетеля, — и это установлено природой. Все, само собой разумеется, должно было бы отпасть, что обращается к воле. Почему же оно не отпадает? Если не глядеть больше на «Я», мои милые друзья, если не считаться с ним в пределах того, что может обнять рассмотрение мира, тогда надо прийти к этому другим образом. Желая еще оставить в силе, как это делает Ziehen, “социальные или религиозные законы”, надо каким-то другим образом ввести их в человека; то есть, грезя о внешнем мире, о том, что можно созерцать, надо как-нибудь возбудить воление. А для этого годится лишь противоположность сонной грезы: опьянение. Это значит, что то, что живет в воле, должно так вжиться в волю, чтобы не быть осознанно человеком, чтобы не быть в полной мере признано за волевой импульс; то есть в подобную эпоху должно представляться желательным, чтобы человек не пытался ясно увидеть то, что он воспринимает как свои волевые импульсы, но они должны в нем действовать — можно употребить этот образ — как действует вино, когда человек пьян; как пьяный не имеет полного сознания, так не должно дойти до полного сознания то, что действует как импульс. Это значит: мы живем в эпоху, в которой приходится отклонить исследование волевых импульсов до их последних глубин. Религиозные исповедания дают импульсы, но они не должны быть расследованы. Они ведь не желают, чтобы понятия, воздействующие на волю, в какой-либо мере подвергались объективному рассмотрению. Все это должно проникнуть в человека в опьянении.

И мы можем это опять фактически доказать в наше время: попробуйте лишь прислушаться — но беспристрастно — к тому, как нынче говорят о религиозных импульсах. Лучше всего чувствуют себя люди, когда им отнюдь не говорится, почему внушается то или иное, но когда с ними говорят так, что они воспламеняются, когда им преподносят понятия, которые не вполне доходят до их сознания, но туманно их окутывают. И за лучшего оратора в этом направлении считают того, кто разжигает огонь, огонь, огонь в душах, кто меньше всего заботится о том, чтобы все в отдельности было действительно проникнуто сознанием. Поэтому мечтатели приходят и говорят: “мы исследуем Евангелия; мы не находим в них, что в Иисусе из Назарета — если уж мы допускаем его существование — жило какое-либо внеземное существо”. Стоит только вспомнить, сколько таких мечтателей попросту отрицают бытие Христа, именно потому, что оно не может быть доказано на физическом плане. На другой стороне стоят такие теологи, которые тоже не могут его доказать и которые поэтому по возможности так говорят о Христе, что они приводят возможно более неясные понятия, обращающиеся к чувству, к влечениям, к инстинктам. Совсем недавно это необычайным образом проявилось во внешней жизни. Видите ли, с одной стороны, мечтатели — это началось с Эдуарда фон Гартмана в области философии, а Древс обратил это в настоящую агитацию — дошли до того, чтобы отрицать все новозаветное учение, доказывая, что мистерия Голгофы не есть историческое событие. Ее и нельзя доказать в области внешней истории, для этого надо подняться в духовное. Мечтателям противостояли другие, спорившие с ними. Прочтите всю литературу, и вы увидите, что нигде нет ничего обдуманного, научного, но всюду слова, которые можно назвать пьянящими и опьяненными словами, нигде нет основательности, всюду обращаются к тому, что должно возбудить немотивированные инстинкты. Так обстоит дело с нашей душевной жизнью, с одной стороны, мы имеем грезу, которая должна проявиться как мировоззрение на естественнонаучной основе, с другой стороны, — опьянение, которое проистекает из того, что дается религиозным исповеданием. Греза и опьянение более всего властвуют ныне над человеком. И подобно тому, как сон изгоняется лишь тем, что человека будят, так опьянение может быть изгнано лишь тем, что в полной ясности будут рассматривать свои внутренние импульсы, то есть тем, что люди придут к духоведению, которое не может опьянять, но действительно пронизывает душу духовными импульсами. Современные люди еще неохотно идут на это. Я сказал уже, что если современный непоколебимый монист типа Геккеля, желающий основать монизм лишь на естествознании, услышит окрик духоведения, он свалится — говоря образно, — он естественным образом должен свалиться; то есть он почувствует себя тотчас в пустоте, его сознание прекращается, совершенно прекращается. Возьмите обыкновенного человека, который строит свое миросозерцание лишь на естествознании, и попробуйте говорить с ним о выводах духоведения, — для него это будет ничто; он ничего при этом не поймет. И если он честен, то он скажет: у меня точно мельничное колесо вертится в голове. — Это значит, что он не держится на ногах.

Если подойти к опьянению, то, разумеется, для того, кто даст себя правильно отрезвить, начнется истинная, очищенная, внутренняя религиозная жизнь, и он углубит свое исповедание конкретными понятиями благодаря тому, что он узнает импульсы, идущие от духоведения. Если же вы предложите духоведческий идеал, духовную науку тому, кто ее не хочет, кто не хочет пронизать свою душу этим идеалом, и он все-таки пойдет на это, хотя и находится совершенно под влиянием современной теологии, то он отрезвится странным образом, так, как отрезвляются те, кто были пьяны, но не освободились еще совершенно от органических воздействий. У него наступит похмелье. И это можно уже действительно наблюдать. Если вы последите за тем, что говорят теологи в настоящее время, когда духоведение становится более известно, но еще не переваривается (в особенности это можно наблюдать в окрестностях Дорнаха, где теологи имеют более дела с духоведением), то вы найдете, что все это у них только род похмелья, вызванного тем, что они должны получить понятия, идеи, содержание вместо того опьянения, которое они без всяких оснований - я сказал бы — желают вносить в духовное членение человеческой души. Их отпугивает отрезвление, которого они не выносят, потому что знают: ясности им все равно не добиться, а получится только — простите за тривиальное выражение — муха в голове.

Эти вещи мы должны безусловно рассмотреть в их — я сказал бы — исторической необходимости. И если, мои милые друзья, духоведение передаст людям хотя бы начальные основы того, как снова на новом пути увидеть то, что было утрачено, как снова внести импульсы в волю, тогда свобода даст человечеству то, чего природа ему никогда бы не дала. И при этом вы видите, что это — я сказал бы — с известной необходимостью образует нашу программу. В моей лекции в минувшую пятницу я обращал внимание с одной стороны на развитие мышления, с другой — на развитие воли, как мышление доходит до того, что в нем открывают волю, как через мышление выходят из самих себя и находят на другой стороне другого зрителя. Тогда, с другой стороны, доведя мышление так далеко, что оно может выйти из себя, дают человеку возможность не падать, когда его окликают и будят. Он потому падает, что он не может постигнуть происходящего вовне, он не имеет опоры, за что держаться, если он только грезит и внезапно бывает разбужен. Держаться надо за то, к чему приходят через развитие мышления, которое выводит из внутренне неорганического, беспорядочного состояния. Это происходит благодаря тому, что внутренний зритель, о котором я говорил, может в полной чистоте выявиться из человеческого внутреннего. Таким образом, то, что прежде всего должно быть сообщено человечеству, тесно связано с внутренними законами человеческого развития, с этими действительно внутренними законами человеческого развития.

Мои милые друзья, лишь принимая то, что было сказано сегодня и говорилось здесь уже неоднократно, и сохраняя в памяти вытекающие отсюда следствия, вы избежите известных ошибок, в которые иначе вы бы все снова и снова впадали. Будет, разумеется, чрезвычайно трудно избежать известных ошибок. Сегодня я обращу внимание лишь на одну из них. Все опять и опять встречаются между нами отдельные люди, которые говорят: ну да, вот, например, последователи того или иного исповедания, скажем, более или менее католическое население с католическим священником. И наши друзья часто думают, что если им удастся объяснить этому священнику, что мы правильно говорим о мистерии Голгофы, что мы не отрицаем Христа, тогда дружба со священником будет обеспечена. Но этот ход мыслей совершенно ложный. Совершенно невозможно покорить этих людей, показав им, что мы не отрицаем того, за что они обязаны стоять. Совершенно невозможно. Дело обошлось бы с ними даже легче, если бы можно было сказать, что мы отрицаем Христа. Тогда они бы сказали: итак, это отрицатели Христа; они не принадлежат к нам; мы остаемся при нашей общине, которая через нас получает Христа путем опьянения. — Они этого не высказывают, но они это делают. Но когда рядом с ними выступают люди, которые утверждают Христа, которые даже якобы знают нечто положительное о Христе, тогда они, значит, идут своими путями, тогда они приходят к утверждению Христа на другом пути; и священники становятся для них гораздо более сильными врагами, чем если бы они отрицали Христа. Ибо они рассматривают представительство Христа как свою привилегию; и в этом и есть ошибка, что другие иным образом представляют Христа. — Итак, вы возбудите известных теологов против нашего духоведения именно тем, что вы скажете: да, мы стоим за Христа. Вы разозлили бы их много менее, если бы могли сказать (чего вы, разумеется, не можете): мы отрицаем Христа. — Это именно и раздражает их, что указывается на Христа в другом соотношении. От чистого сердца ведь наши друзья легко могут сказать: “Да что же им нужно? Ведь мы же вполне стоим на почве христианства!” И это самое худшее, что они могут сказать этим людям, потому что это им менее всего по нутру.

Таким образом, мы опять, мои милые друзья, круто подошли к тому, в чем совсем особым образом проявляется свобода и необходимость. Суть в том, что я все снова и снова хочу выяснить, что эти понятия нельзя брать легко. Свобода и необходимость относятся к самым существенным человеческим понятиям. И надо постоянно помнить, что многое и многое требуется для того, чтобы прийти к приблизительно правильному пониманию понятий свобода — необходимость. Подумайте только: с одной стороны, надо сказать: куда бы это привело, если бы современное человечество следовало лишь чисто природной необходимости? Это привело бы к тому, что все больше и больше грезили бы, так что под конец люди имели бы лишь это постылое серое в сером, все меньше и меньше люди могли бы волить, дошли бы воистину до паралича воли. Такова необходимость. Разумеется, свободой духоведения следует бороться с этим; ибо мы стали теперь на пороге той эпохи, когда люди из внутренней необходимости, из познанной необходимости должны будут завоевать себе то, что им следует завоевать для своей свободы. Разумеется, все мы можем сказать: нам дела нет до того, что должно наступить... Тогда именно и произойдет то, что только что было описано. Необходимо, чтобы произошло другое, но эта необходимость может быть воспринята лишь через познание. Это свободная необходимость, можно бы сказать, настоящая свободная необходимость.

Снова здесь тесно сталкиваются понятия свободы и необходимости. Порой может казаться, что я лишь играл словами: сонная греза и опьянение. Но это не так. Можно бы в отдельности доказать — и я мог бы привести вам многое, многое, — как нынче люди действительно точно во сне говорят о внешней действительности и особенно о действительности вообще, не только о внешней действительности. Например, часто делается возражение, определенное возражение против того, что предлагается в нашей области антропософии, духоведения. Любимый довод такой: как же это можно доказать? Это значит, люди требуют, чтобы то, что предлагается, было доказано из внешней действительности путем сравнения. Они предпосылают при этом, что понятие годно лишь тогда, когда приводится для него внешняя действительность, и что доказательство состояло бы в ссылке на внешнюю действительность. Эта мысль кажется такой бесконечно убедительной, что всякий будет считать себя за большого логика, если скажет: ну да, разумеется, все дело в том, чтобы доказать, что понятие во внешней действительности примыкает к внешней реальности. — Очень легко обратить внимание на то, что это не истинная логика, а подлинно грезящая логика. Я отвечаю обычно в подобных случаях, что и во внешнем чувственном мире нельзя доказать реальности; ибо если бы кто-нибудь никогда в жизни не видел кита, то одной логикой никогда нельзя доказать существования кита, не так ли? Вскрывание реальности есть нечто совсем другое, чем то, что можно доказать. Это годилось бы лишь для грезящей логики. Я могу выразить это еще яснее. Допустить, что я пишу портрет с живого человека. И некто произносит суждение: этот портрет очень похож. Если он захочет объяснить — почему? — он скажет: я говорю, что портрет похож по той причине, что, сравнивая его с оригиналом, один подобен другому, совпадение с реальностью создает сходство. Почему он находит, что портрет похож? Потому что он совпадает с внешней реальностью. Внешняя реальность есть истинное. — Теперь представим себе: изображенный человек умирает и мы смотрим на портрет 30 лет спустя. Перестанет он быть похож оттого, что он не совпадает более с внешней действительностью? Человека больше нет. Его давно, допустим, сожгли. Важно ли для сходства, чтобы существовала внешняя действительность? При ясном мышлении — нет. Для сновидческого мышления можно сказать, что дело в том, чтобы доказать что-нибудь путем внешней реальности. Это верно только для мышления, для грезящей логики. Ибо, в самом деле, тем самым, что человек переходит из бытия в небытие, сделанный с него портрет не переходит от сходства к несходству.

Вы видите, что многое может обратиться в необходимость, если желают поставить логику хорошенько на место, особенно когда теперь повсюду находишь в логических сочинениях (ибо в логических сочинениях вы это везде найдете нынче): истинность понятия состоит в том или доказывается тем, что вскрывается внешняя реальность в физическом мире. Но такое определение истинности само по себе бессмыслица. И бессмыслица обнаруживается уже хотя бы из сравнения с портретом. Откроем так называемые научные сочинения, — не такие, которые занимаются чистой наукой, те ведь только описывают, а при чистом описании — что за беда не выходить за пределы снов? Тот, кто описывает лишь внешний жизненный сон и не имеет притязания строить миросозерцание, пусть так и продолжает. Но тот, кто строит на этом миросозерцание, получает грезящее миросозерцание. И это вы можете видеть, что там, где нынче строят переход к миросозерцанию, вы найдете большею частью грезящую философию. И курьезно, мои милые друзья, до чего люди не могут думать, то есть не могут думать так, чтобы находиться со своим мышлением в том, в чем они должны находиться. Так, например, я списал со страницы 208 этих лекций проф. Ziehen одну фразу, в которой он хочет особенно подчеркнуть, что нельзя прийти к воле, как к основе поступка. Он говорит так: “Мышление состоит из ряда представлений и психическое (то есть душевное), в поступке тоже ряд представлений, имеющий только ту особенность, что его крайним звеном является двигательное представление”.

Итак, вот передо мной часы. Воля выключена. Я вижу часы. Это — представление. Воли не существует; я вижу часы. Эти часы как-то действуют на меня тем, что они приводят в какое-то движение мозговую кору и это движение переходит с мозговой коры в какую-нибудь моторную зону, как учит физиология. Итак, то переходит в это. Эго двигательное представление. Я имею сперва представление о часах, и к действию двигательного представления примыкает, не благодаря воле, а благодаря лишь двигательному представлению, представление движения. Есть только ряд представлений, говорит он, мышление состоит из ряда представлений и психическое в поступке есть тоже лишь ряд представлений. Воля бесспорно выключается. Ее и нет тут совсем; а я сперва наблюдаю часы, а затем наблюдаю движение моей руки. Этим все исчерпывается. Мои милые друзья, вы выясните для себя заключенную здесь логику, заменив эту фразу другой. Вы можете сказать следующее: мышление состоит из ряда представлений. И психическое при рассматривании машины есть тоже представление, имеющее лишь ту особенность, что его последним звеном является представление машины в движении. — Вы имеете буквально то же самое. Вы лишь выключили двигательную силу машины. Вы лишь связали представление о машине в движении с тем, что вы думали раньше.

Такова эта логика, грезящая логика. Конечно, для внешнего мира человек с такой логикой еще допускает существование каких-нибудь импульсов. В своем внутреннем он их более не допускает, потому что он хочет выключить волю. И вся книга пронизана подобной грезящей логикой, тем, что можно характеризовать как выключение воли. Но тогда исключается ведь и «Я». И это интересно. “Я” ведь тоже ничто другое, как ряд представлений. Специально еще разъясняется, что “Я” лишь ряд представлений. Интересно следующее. Простите, что я вам рассказываю об интимнейших подробностях подготовки к такой лекции, как сегодняшняя. То, что я говорю в ней, я хотел дать не в общих чертах, а указать на определенный случай. Для этого надо было снова проштудировать эту книгу. Но я ведь не мог прочесть вам всю книгу, но должен был ограничиться отдельными выдержками. Моя цель была показать, что современное грезящее научное мировоззрение не может иметь воли, что воли в нем действительно нет. Особенно я хотел обратить ваше внимание на то, что автор говорит о воле, то есть против воли. Итак, я смотрю под словом: “воля”. Ага, стр. 205 и следующие. Открываешь на этом месте и смотришь, что он говорит о воле. Но я сегодня также рассказал вам, что для физического мира воля воспринимается лишь в «Я», так что, говоря об истинном «Я», мы должны, в сущности, говорить о волящем “Я”. Мне следовало, значит, еще показать, как человек с таким грезяще-научным мировоззрением говорит о «Я». Я снова открываю указатель, ищу на букву «Я» — “Я” вообще не встречается. Это, конечно, вполне последовательно. Мы имеем таким образом книгу о психической физиологии, следовательно, книгу о познании души, в которой «Я» не встречается. Оно специально не упомянуто в указателе; просматривая книгу, вы увидите, что хотя представление о «Я» встречается, разумеется, в виде представления — представления, то он допускает, они для него синонимы механических процессов в мозгу, — но «Я» как таковое не встречается, оно выключено.

Итак, в идеале «Я» уже выключается. И если люди пойдут по пути природы, «Я» будет действительно выключено в шестой послеатлантической эпохе: ибо, если будут отсутствовать волевые импульсы, идущие от центра собственного существа, о «Я» не будут много говорить. В 5-ю эпоху люди должны были подняться до «Я»; но они могут снова утратить это «Я», если они не будут действительно искать его внутренним усилием. И сколько, увы! встречается уже теперь людей, которые говорят о том, что они ощущают ослабление своего «Я», — об этом может рассказать тот, кто вообще немного знаком с этими вещами. Сколько людей уже теперь не знают хорошенько, что с собой делать, потому что они конкретным образом не умеют наполнить строй своей души духовным содержанием. Тут мы стоим перед несказанной внутренней душевной мукой, которой в настоящее время много больше, чем обычно думают. Ибо все растет и растет число тех людей, которые — я сказал бы — беспомощно противостоят миру по той причине, что они не находят в себе импульсов, чтобы пронести это «Я» сквозь мир явлений.

Это связано опять-таки с тем, как я уже не раз излагал, что до сих пор было необходимо, чтобы люди еще только пришли к своему представлению «Я», и мы живем теперь в то время, когда люди только приходят к истинному представлению о «Я». Вы знаете, что латынь, как язык 4-й эпохи, лишь в виде исключения употребляет слово «ego». Тогда еще о «Я» не говорили, но оно было скрыто в глаголе. Чем более мировое развитие — также и в языках — приближалось к 5-й послеатлантической эпохе, тем более обособлялось «Я». Посредством импульса Христа это «Я» должно быть соответствующим образом найдено. В средней Европе это «Я» чище всего соединяется с импульсом Христа, что выражается и в языке: в немецком “Ich” («Я») — путем внутренней духовной необходимости прогрессирующего развития — выражены инициалы Христа: I-C-H, Iesus Christus. — Это может показаться грезой тому, кто остается на почве сновидческой науки; но для того, кто очнулся от нее, это великая, значительная истина. “Ich” — «Я» — выражает связь человека с Христом. Но это «Я» люди должны сохранить себе тем, что они его наполнят содержанием духоведения. — А наполнить его, они могут лишь претворяя свободу в необходимость посредством духоведения. Действительно, разве можно было бы в прежнее время сказать, что воспоминание о прежних земных жизнях является нормальным для человека? Для последующих земных жизней это станет нормальным. Подобно тому, как в 5-ю послеатлантическую эпоху люди должны овладеть своим «Я», сделать его живым, так станет нормальным, что люди в будущем все больше и больше придут к воспоминаниям о своих прежних земных жизнях. Люди же, избегающие духоведения, будут так жить с этими воспоминаниями, что они не смогут внести их в свою душу; внутри им чего-то не будет хватать. Это значит, что люди распадутся на два класса. Одни будут знать, что, выявляя самое сокровенное моей души, я прихожу назад к прежним земным жизням. Другие будут чувствовать внутреннее влечение, выражающееся в смутной тоске — и что-то не будет выходить, в течение всего воплощения что-то не будет выходить, останется как понятие, которое ищут и не находят. Причиной будет недостаточная подготовка к воспоминаниям о прошлых земных жизнях.

Говоря об этих вещах, мы говорим о реальном, безусловно о реальном. Необходимо сперва охватить «Я» через духоведение, чтобы затем помнить о нем в последующих земных жизнях. Разве могут люди помнить о том, чего они себе никогда не представляли? И что удивительного, что люди теперь еще не могут вспомнить о «Я», не имея представлений о нем в прежние времена. Все понятно для истинной логики. Но, разумеется, грезящая логика современного так называемого монизма будет всегда восставать против того, что должно исходить из истинной логики духоведения.


Распечатать Распечатать    Переслать Переслать    В избранное В избранное

Другие публикации
  • Первая лекция (Берлин, 25 января 1916 года).
  • Вторая лекция (Берлин, 27 января 1916 года).
  • Третья лекция (Берлин, 30 января 1916 года).
  • Четвёртая лекция (Берлин, 1 февраля 1916 года).
    Вернуться назад


  •  Ваше мнение
    Ваше отношение к Антропософии?
    Антропософ, член Общества
    Антропософ, вне Общества
    Не антропософ, отношусь хорошо
    Просто интересуюсь
    Интересовался, но это не для меня
    Случайно попал на этот сайт



    Всего голосов: 4439
    Результат опроса