Сайт «Антропософия в России»


 Навигация
- Главная страница
- Новости
- Антропософия
- Каталог файлов
- Поиск по сайту
- Наши опросы
- Антропософский форум

 Антропософия
GA > Сочинения
GA > Доклады
Журнал «Антропософия в современном мире»
Конференции Антропософского общества в России
Общая Антропософия
Подиум Центра имени Владимира Соловьёва
Копирайты

 Каталог файлов
■ GA > Сочинения
■ GА > Доклады

 Поиск по сайту


 Антропософия
Начало раздела > GA > Доклады > Необходимость и свобода в мировых событиях и человеческих поступках

Третья лекция (Берлин, 30 января 1916 года).


Мои милые друзья!

То, что я дам вам сегодня, как продолжение предыдущих рассмотрений, я попытаюсь уяснить снова с помощью гипотетического случая. Многие вещи, связанные именно с глубочайшими загадками человеческого бытия, легче всего изъять из отвлеченного способа рассмотрения и приблизить к действительности, если мы будем пользоваться примерами. Разумеется, то, что я буду говорить об этом вымышленном случае, применимо ко всем возможным положениям жизни.

Представим же себе, следовательно, школу, скажем, школу из трех классов с тремя учителями и директором. Предположим, что эти три учителя чрезвычайно различных характеров и темпераментов. Мы в начале школьного года. Директор обсуждает с учителями предстоящий школьный год. Учитель одного класса, на вопрос директора: что он намерен предпринять для наиболее успешного ведения дела? — говорит: во время каникул я тщательно отметил и записал все то, в чем мои ученики не вполне преуспели в истекшем году и что, следовательно, зависело от моего неправильного ведения дела. И я составил сейчас новый план, содержащий все то, что, по моему убеждению, хорошо удалось в прошлом году, что перешло в мозги учеников. Я так наметил задания текущего года, что весь новый план содержит лишь самое лучшее, доказавшее свою пригодность в прошлом году. И на дальнейшие расспросы директора он мог сейчас же предъявить распределение всего учебного материала. Он привел далее, каковы будут школьные и домашние работы в течение года, все темы для них были по его словам проверены тщательным опытом прошлого года. Тогда директор сказал: я весьма доволен. Вы, без сомнения, старательный педагог и я уверен, что Вы с Вашим классом достигнете превосходных результатов.

Второй учитель сказал подобным же образом: я проверил всю мою прошлогоднюю школьную работу и заметил все мои ошибки. Я составил свой новый план таким образом, чтобы избежать всех старых ошибок. И он также показал директору разработанный план: темы для всех школьных и домашних ученических работ на весь год, которые он хотел дать, умудренный своими прежними ошибками. Директор сказал: предыдущий учитель постарался составить свой план на основе того, что ему лучше всего удалось. Вы же пробуете избежать всех недостатков. Оба способа годны. Я спокоен, что Вы достигнете прекрасных результатов. Я с удовлетворением вижу — прибавил директор, — что учителя моей школы, оглядываясь на то, что они сделали, умеют с мудрым самопознанием начертить свой путь.

Очередь была за третьим учителем, который сказал: я тоже во время каникул немало думал над школьной жизнью истекшего года. Я старался изучать характер моих учеников, вспоминал, что делал тот или другой. Значит, сказал директор, — и Вы тоже заметили свои достижения и ошибки и тоже набросали род программы на будущий год. Но учитель сказал: Нет. Я, конечно, ошибался; иное мне и удалось. Но я только изучал характеры учеников и то, что происходило. Я не думал особенно ни о моих ошибках, ни о моих достижениях. Я думал: то, что случилось, должно было случиться. И я изучал лишь то, что, по моему мнению, должно было по необходимости случиться. Ученики имели определенные свойства. Их то я старательно и изучал. Я тоже имел определенные свойства и взаимоотношения тех и других, что и обусловило то, что произошло. Больше я ничего не могу сказать.

— Ну, — сказал директор, — как кажется, Вы очень самодовольный человек. Составили ли Вы также программу, разработали ли темы классных и домашних работ для своих учеников? — Нет, — сказал тот, — этого я не сделал. — Что же Вы имеете в виду для Вашего класса? — Я увижу, какие у меня будут ученики в этом году. И я думаю, что я их лучше узнаю, чем в прошлом году, потому что я во время каникул все изучал характеры прошлогодних учеников. Но каковы они будут в этом году, я ведь не могу знать, это выяснится лишь потом. — И Вы не разработаете тем для классных и домашних работ? — Да, но лишь тогда, когда я познакомлюсь с одаренностью учеников. В зависимости от этого я и буду поступать. — Это достаточно неопределенно — сказал директор, — на это трудно положиться.

Но делать было нечего, директору пришлось на это положиться. Дело пошло в ход. Во время своих частых осмотров школы директор видел, как превосходно шло дело у первых двух учителей. С третьим он никогда не был спокоен, не был уверен за будущий месяц. В конце года, на экзамене, директор убедился, что деятельность первых двух учителей была очень успешная; и у них, разумеется, иные ученики провалились, другие — выдержали, но все было в порядке. Третий учитель не обнаружил в своем классе после экзамена заметно худших успехов. Но в течение года распространилось мнение, что он был очень снисходителен, смотрел часто сквозь пальцы, когда другие учителя были строги — и у директора сложилось убеждение, что класс последнего учителя — наихудший.

Наступил следующий год. Прошли каникулы. Все три учителя высказались в том же духе, как в прошлом году. Школьный инспектор стал чаще посещать школу и, подготовленный директором, нашел, разумеется, что первые два учителя — очень хороши, а последний — очень посредственный. Это было неминуемо. Нечего прибавлять, что через несколько лет оба хороших учителя были представлены к ордену, что директор получил орден высшей степени. Ведь это второстепенно, не правда ли?

Через некоторое время в школу был назначен новый директор. В начале школьного года произошло снова совещание и все три учителя высказались в старом духе. И директор сказал: существует, несомненно, известное различие в методах. Но я считаю, что оба первые должны несколько сообразоваться с методами третьего учителя. — Как, — возразили первые, — прежний директор полагал как раз наоборот. — Но новый директор остался при своем мнении.

Но первые учителя не могли хорошо сообразоваться с манерой последнего, потому что они вообще не могли себе представить, как можно разумно предвидеть то, что случится на будущий год, не обдумав ничего вперед. Они этого просто не могли понять.

Тем временем прежний директор продвинулся по своим заслугам до инспектора и был чрезвычайно изумлен взглядами, развиваемыми его преемником в школе, которую он так хорошо знал. И он сказал: третий учитель всегда составлял программы лишь с недели на неделю, смотря по ученикам. Но при этом ведь совершенно невозможно что-либо предвидеть! — Тогда директор сказал: — Видите ли, я тоже расспросил моих учителей, — как они относятся к тому, что можно предусмотреть заранее. Первые двое мне объявили: — я, наверное, знаю, что 25-го февраля следующего года задам то или то. А на Пасху я пройду то-то. Я заранее могу сказать, что произойдет. — А третий учитель сказал мне: — я не знаю, что будет на Пасхе. И я не знаю, что я задам ученикам в феврале. Это будет зависеть от состава учеников. — И он полагал при этом, что он может до известной степени предвидеть, что дело пойдет хорошо. — И, в сущности — прибавил новый директор, — я с ним совершенно согласен. Всегда оказывается лишь потом, правы ли мы были со своими предвидениями; а, изучая характеры прошлогодних учеников, мы лучше научаемся узнавать характеры новых. Я вижу, что этим достигается большее. — Но ведь тогда все остается неопределенно, — возразил прежний директор. — Что же тогда можно установить на весь год? Но ведь надо же уметь предвидеть при всякой разумной организации! — Да, — сказал новый директор, — можно предвидеть, что дело пойдет хорошо, если до известной степени установишь связь с гением, действующим в материале, представляемом учениками, если будешь иметь доверие к этому гению. В таком случае нельзя, конечно, предвидеть, какая классная работа будет задана в феврале, но можно предсказать, что будет задана именно та, что нужно. — Но тогда все-таки нельзя ничего предвидеть, все остается неопределенно. — Видите ли, — сказал директор, — я занимался прежде тем, что люди называют духоведением. И тогда я отметил, что существа, стоящие значительно выше людей, и в гораздо более важных обстоятельствах поступали так же: ибо в Библии сказано в начале: “И Бог создал совет”, и лишь после этого сказано: “И Бог увидел, что это хорошо”. На это инспектор не нашелся ничего возразить. И так дело шло далее некоторое время. Но подобные директоры встречаются не часто, не правда ли? Итак, директор был скоро смещен и заменен другим, более похожим на инспектора. И все пошло дальше своим чередом, пока, наконец, в один прекрасный день третий учитель, этот совершенно (я не хочу сказать) “беспорядочный” человек был со стыдом выгнан из школы и на его место поставили другого, более по образцу первых двух. И во все протоколы и послужные списки было занесено, какие большие успехи были достигнуты первыми двумя учителями, и какой, в сущности, плохой материал был выпущен из школы последним, по той простой причине, что он смотрел сквозь пальцы; иначе все бы провалилось.

Прошло много лет. Случайно имел место замечательный факт. Смещенный директор попытался глубже исследовать дело. Он проследил успехи учеников у других учителей и нашел, что ученики третьего учителя успевали гораздо менее, попадая к другим учителям, чем ученики первых двух. Но на этом директор не остановился и проследил далее в жизни учеников этих трех учителей. И оказалось, что ученики первых двух стали, без сомнения, достойными людьми (с исключениями, разумеется), но что они не достигли ничего особенного. Но среди учеников третьего учителя оказались совсем выдающиеся люди, которые достигли значительно большего, чем остальные.

В одном случае он мог это показать. Но это не произвело особенного впечатления на людей, стали говорить: нельзя же проследить всю жизнь тех, что кончили школу. Это и немыслимо, и совершенно ни к чему. Так полагали люди.

Зачем рассказал я вам все это? Видите ли, есть важное различие между первыми двумя учителями и третьим. Первые два пережевывали во время каникул работу истекшего года. Третий не делал этого, но ощущал, что все, что случилось, должно было случиться. И когда первый директор все повторял ему: “Ведь Вы тогда никогда не сумеете избегать ошибок или осуществлять полезное, если не будете изучать плохого и хорошего в Вашей прошлой работе”, — он сначала на это ничего не возражал, потому что не имел особой охоты выяснять это директору. Но про себя он подумал: если я и знаю, какие ошибки произошли в моей совместной работе с учениками, то ведь в этом году у меня другие ученики и прежние ошибки ничего не доказывают. Я должен считаться с новым материалом!

Короче, мои милые друзья, вы видите, что первые два учителя имели дело с мертвым, а третий шел с жизнью. Можно также сказать: первые считались все с прошлым, последний же с непосредственной действительностью; и он не ломал себе головы над прошлым, говоря себе: это должно было произойти так; это случилось по необходимости в силу данных условий.

И рассматривая вещи так поверхностно, по внешней оценке, приходишь действительно в заблуждение относительно истинного хода мира. Заблуждаешься потому, что, поступая в смысле первых учителей, судишь о настоящем по мертвому прошлому, по тому, что в прошлом должно оставаться прошлым. Последний же учитель извлек из прошлого живое тем, что он просто изучал характеры и, благодаря этому, совершенствовался; он больше всего старался, оглядываясь на прошлое, сам подвинуться вперед. И он сказал себе: если я подвинусь вперед, я достигну большего в будущем с моими повышенными способностями. — Первые учителя сказали себе, питая известное суеверие к прошлому: надо избегать былых ошибок и применять то, что оказалось хорошо. Но они делали это в мертвом духе. Они не хотели повышать своих способностей, а руководствовались лишь внешним наблюдением. Они не хотели действовать посредством живой работы над собой, а полагали, что из одного наблюдения, из одних данных наблюдения можно приобрести нечто для будущего.

С точки зрения духоведения мы должны сказать: первый учитель, старательно исследовавший, какие преимущества он имел в прошлом, чтобы снова включить их в свою будущую работу, действует в духе Аримана. В духе Аримана прилепляться к прошлому и самодовольно, из личного эгоизма, с удовлетворением рассматривать то, что хорошо удалось и ублажать себя за это.

В характере второго учителя господствовали более люциферические силы. Тот все раздумывал над своими ошибками и говорил себе: этих ошибок я должен избегать. Он не говорил себе: то, что случилось, было необходимо, должно было случиться, но говорил: я сделал ошибки. В этом желании быть лучше, чем мы есть в действительности, всегда есть нечто эгоистическое, когда говорят о своих ошибках, что их следовало избежать, что их надо избежать теперь. Прилепляются к прошлому, подобно Люциферу, который духовно переносит прошлое в настоящее. Это в духе Люцифера.

Третий учитель был одушевлен — хотелось бы сказать — силами нормально развивающихся божественных сущностей, верным божественным принципом, который уже в начале Библии выражается в том, что Элохимы сперва создают, а потом видят, что созданное хорошо; но не смотрят на это с эгоистической точки зрения, какие они сами выдающиеся существа, потому что созданное ими хорошо, но это хорошее качество созданного они берут с собой для нового созидания, они включают это в свое развитие. Они живут и творят в живом.

Все дело в том, чтобы мы увидели, как мы сами, живыми, поставлены в мир живого. Когда мы это уразумеем, мы не сделаемся, в некотором роде, критиками Богов, например, Элохимов; ибо, тот, кто хотел бы поставить свою мудрость над мудростью Богов, мог бы сказать: да, разве эти Боги, если они хотят быть богами, даже не предвидели, что свет будет хорош? Они даже не пророки, эти Боги. Был бы я Бог, я бы, разумеется, создал свет, лишь зная наперед, каков свет, а не убеждаясь впоследствии, что свет хорош.

Но это человеческая мудрость, поставленная выше божественной мудрости. В известном смысле и третий учитель предвидел, что будет, но он это предвидел в живом смысле, отдавая себя, я бы сказал, гению действия, гению развития, говоря себе: приобщая себе то, что мне дало изучение характеров в прошлом году, не пережевывая ошибок, которые я по необходимости делал по той простой причине, что я давал то, что было во мне, и тщательно работая, не критикуя то, что вставало передо мной, как мое собственное прошлое, я увеличил мои способности и, кроме того, обострил мой взгляд по отношению к моим новым ученикам. — И он увидел, что два первые учителя рассматривали учеников лишь сквозь прошлогодние очки, и что они не смогли правильно оценить то, что сделали раньше. И он мог сказать: да, совершенно верно, я считаю, что через месяц задам ученикам ту работу, которую нужно, и я могу положиться на это мое пророчество, что я задам то, что нужно. — Другие были лучшими пророками. Они могли сказать: я, наверное, дам ту классную работу, которую я записал себе. — Но это предвидение фактов, а не предвидение хода свободных сил.

Это различие надо запомнить, мои милые друзья. Предсказание, как таковое, не невозможно. Но предсказание того, что происходит в единичном, когда в это единичное вплетено существо, которое должно действовать из самого себя, подобное предсказание возможно лишь тогда, когда смотрят только на те явления, которые Люцифер и Ариман переносят из настоящего в будущее.

Постепенно мы подходим ближе к важному вопросу, занимающему нас именно в этих лекциях о свободе и необходимости. Но именно при этом вопросе, так глубоко захватывающем все мировое и человеческое свершение, не следует упускать из виду всех трудностей. Надо, например, ясно понимать, что, рассматривая произошедшее событие, в котором мы сами принимали участие, мы смотрим на него, как на необходимость; и с той минуты, что мы знаем все его условия, мы смотрим на него как на необходимость. В этом нет сомнения — мы смотрим на то, что произошло, как на необходимость. Но мы должны также поставить себе вопрос: можно ли всегда, как это очень часто бывает, находить причины последующего в непосредственно предшествующем? В известном смысле так должно поступать естествоведение, видящее причину события в том, что ему непосредственно предшествует по времени. Когда я ставлю опыт, я должен, разумеется, сознавать, что причина последующего лежит в предшествующем. Но это, безусловно, не значимо для всего мирового свершения. Ибо, во-первых, можно легко ошибиться насчет соотношения причины и следствия, отыскивая его по линии позднейшего и более раннего. Я хочу пояснить это примером. Рассматривая действительность внешними чувствами, мы можем сказать: конечно, раз одно так-то, другое будет так-то. Но, распространяя это на все свершающееся, мы очень легко приходим к ошибке, которую я и хочу пояснить примером. Возьмем, ради простоты, человека, правящего лошадью. Перед нами лошадь, за ней — экипаж, а в нем — седок. Естественно сказать: везет лошадь, человека везут. Человек едет туда, куда везет его лошадь. Это ведь ясно. Итак, везущая лошадь причина; везомый человек — следствие. Но ведь вы все знаете, что это не так: что человек в экипаже правит лошадью по своему усмотрению. И хотя везет его лошадь, но она везет его туда, куда он хочет.

Так случается часто, когда мы чисто внешне судим о событиях физического плана. Возьмем еще раз прежний гипотетический пример: вследствие опоздания кучера целая компания попадает под горный обвал и погибает. Прослеживая причины на физическом плане, можно сказать: “сперва случилось это, затем то и то; и таким образом мы дойдем до чего-нибудь”. Но в этом случае можно действительно сделать ту же ошибку, как если мы скажем: лошадь везет возницу, куда она хочет, и не учтем, что возница управляет по своей воле лошадью. Можно впасть в эту ошибку по той причине, что руководящее начало, может быть, находится в этом случае в духовном мире; а, следя лишь за событиями на физическом плане, приходишь к суждениям в стиле того, что лошадь везет по своей прихоти седока. Но, прозревая тайные силы, руководящие всем происшествием, мы видим, что все шло к одному, и что опоздание кучера входило во всю совокупность условий. Необходимо все, но не в том смысле, как полагают, следя лишь за событиями на физическом плане.

Если мы будем постоянно искать причину в непосредственно предшествующем, может случиться следующее. Двое людей встречаются. Следуя методу правильному в естествознании, мы должны исследовать, где данные два лица были до того, что они встретились, как они отправились навстречу друг другу. Хорошо, мы и проследим некоторое время, как одно тянет за собой другое, пока не происходит встреча. А другой, не заботясь обо всем этом, случайно узнает, что эти два лица за 5 дней до того сговорились встретиться. И он скажет: они встретились потому, что так было условлено.

Здесь вы видите, что причина далеко не всегда в непосредственно предшествующем, и что если мы оборвем искомую причинную нить до соответствующего настоящего звена, мы его вообще не отыщем; ибо цепь причин мы можем проследить всегда лишь до известного звена. То же относится и к природе, в особенности к явлениям, в которые вплетен человек, и тут мы не можем идти далее известного звена. Когда же мы все гонимся за предшествующим и еще за предшествующим и думаем дойти до причины, мы, конечно, предаемся иллюзии.

Вы должны пронизать это, мои милые друзья, тем, что вам уже дало духоведение. Предположите, что человек совершает некий поступок на физическом плане. Тот, кто ограничивает свои наблюдения лишь физическим планом, примет во внимание предыдущий образ действия данного человека. Идя дальше, он посмотрит на его воспитание, быть может, на модную теперь наследственность. Но допустите, что на данный поступок физического плана повлияло нечто из жизни, которую данное лицо провело между последнею смертью и новым рождением. Тогда это означает, что мы обрываем линию причин у рождения. Тут встречается нечто подобное примеру условленной встречи: ибо то, что я сейчас делаю, может быть за столетия предопределено в жизни, протекшей между последней смертью и нынешним рождением. И то, что пережито тогда, втекает в то, что я теперь делаю и предпринимаю.

Таким образом, силой вещей, если мы не проникнем в духовные миры, мы вообще не можем найти причинности для человеческих поступков здесь, на физическом плане, и поэтому отыскивание причин для них в том же смысле, как для внешних природных явлений, может быть в корне ошибочно.

И, тем не менее, мои милые друзья, приглядываясь пристальнее к тому, как человеческие поступки вплетены в мировое свершение, можно прийти к известному удовлетворительному взгляду и на то, что называется свободой, относительно того, что есть необходимость. А отыскивание причин вообще ограничено, может быть, тем, что на физическом плане невозможно проникнуть до той области, где лежит причинность.

Но теперь надо принять во внимание еще что-то другое. Видите ли, “свобода”, “необходимость” — это два понятия, которые чрезвычайно трудно понять и еще труднее связать между собой. Не даром усилия философов потерпели фиаско большею частью именно в вопросе свободы и необходимости. Люди не достаточно отдавали себе отчет в трудности вопроса. Поэтому-то я так и стараюсь выдвинуть в этих лекциях именно трудность вопроса.

Смотря на человеческие деяния, мы повсюду видим сперва нить необходимости. Ибо и это было бы предрассудком — выставлять всякое отдельное человеческое деяние, как продукт свободы. Я снова обращусь за пояснением к примеру. Предположим, что кто-нибудь вырастает в определенных условиях, которые складываются таким образом, что делают из него сельского почтальона, разносящего каждый день с утра почту по деревням. Я думаю, вы все согласитесь, что можно усмотреть известную необходимость в течение этих фактов: исследовав все то, что случилось в детстве данного человека, собрав все события, влиявшие на его жизнь, мы придем к заключению, что все содействовало тому, чтобы сделать из него сельского почтальона, и поэтому, как только освободилось место, он по необходимости занял его. А далее свобода совсем кончается. Ибо он, разумеется, не может менять адреса разносимых им писем; в силу внешней необходимости он направляется к той или другой двери. Следовательно, мы усматриваем во всем, что он делает, очень много необходимости.

Но допустим теперь другое: некоему юному человеку — я беру нарочно юного, чтобы вы не делали ему горьких упреков в лени — приходит в голову каждый день повсюду сопровождать почтальона. И он это приводит в исполнение. Каждый день он встает, присоединяется к почтальону, проделывает все то же, что он, и снова возвращается; и так в течение некоторого времени. Нет сомнения, мои милые друзья, что у последнего мы не можем в том же смысле говорить о необходимости, как у первого. Ибо все то, что делает первый человек, должно по необходимости происходить, а у второго эта необходимость совершенно отсутствует. Он мог бы совсем не приходить, и происходило бы буквально то же самое в известной объективной связи. Ведь это же ясно, не так ли? Так что мы можем сказать: первый делает все из необходимости, второй — из свободы. Это можно вполне сказать. И, однако — в известном смысле оба делают то же самое. Можно даже представить себе следующее: когда-нибудь наступит утро, когда второму человеку не захочется встать; он волен ведь не пойти и все-таки идет по привычке. Свободное действие он делает с известной необходимостью. Тут буквально сливаются свобода и необходимость.

Да, мои милые друзья, изучая, каким образом тот второй человек, о котором я говорил вам на открытой лекции, живет в нас, как живет в нас собственно душевное, которое таковым пройдет через врата смерти, мы видим, что, в сущности, это душевное, живущее в нас, можно сравнить с попутчиком внешнего, проходящего через физический мир человека. — Правда, это ужасно звучит для обыкновенного материалистического мониста. Но ведь мы знаем, что такой материалистический монист стоит на точке зрения: “вы прямо ужасающие дуалисты, если считаете, что вода состоит из водорода и кислорода. Все должно быть однородно. Посему бессмысленно говорить, что монон: “вода” состоит из водорода и кислорода”. Не надо только, чтобы этот монизм ввел нас в заблуждение. Дело в том, что действительно то, чем мы являемся в жизни, образуется с двух различных сторон, и то, что так встречается с двух различных сторон, можно сравнить с соединением водорода и кислорода в воде. Ибо то, что составляет наше внешнее физическое, продолжается далее по линии наследственности и продолжается далее не только с физическими свойствами, но и со всем тем, что социальные условия вносят в линию наследственности. Мы ведь имеем не только определенную фигуру, нос, цвет волос и т.д. от родителей, но условия жизни наших предков определяют и наше внешнее социальное положение. Итак, то, что относится к физическому плану, — не только форма нашего физического тела, сила наших мускулов и т.д., но и наши жизненные условия, все, что принадлежит физическому плану — все это стремится далее по линии наследственности, от поколения к поколению. К этому действительно присоединяется с другой стороны то, что приходит как наше индивидуальное существо из духовного мира, которое вначале не имеет ничего общего со всеми силами наследственного потока поколений и которое духовно связывает причины, которые могут быть заложены в нас столетия назад, с причинами, лежащими в линии наследственности. Сходятся два существа. И мы можем правильно судить об этом лишь тогда, когда мы рассматриваем это второе существо, приходящее из духовного мира и соединяющееся с физическим, действительно как род попутчика первого. Потому-то я и выбрал пример попутчика почтальона. Так и наша душа в известном смысле участвует во внешних событиях.

Второй человек, сопровождавший почтальона, делал это добровольно. Этого нельзя отрицать, неправда ли? Можно, конечно, искать причины, но причины эти, в сравнении с необходимостью, которой подчинен первый почтальон, лежат в области свободы; все это он проделал добровольно. Но одно — я бы сказал — с необходимостью вытекает из этой свободы. Вы не станете отрицать, что второй человек, после того, что он сопровождал первого в течение некоторого времени, стал, без сомнения, хорошим почтальоном, даже лучше первого, потому что он будет избегать известных ошибок. Но если бы первый не делал этих ошибок, то второй не дошел бы до них. Вообще, нельзя себе представить, что полезно для второго размышлять над ошибками первого. Именно если он не будет размышлять над ними, а будет принимать во всем живое участие, рассматривая происходящее в целом, оно живо перейдет в него, и он само собой не будет делать ошибок.

Так же обстоит дело и с тем, что в нас, и что нас сопровождает. Если оно может подняться до убеждения, что было необходимо сопровождать и что благодаря этому в будущем наше душевное кое чему научится — тогда мы смотрим на вещи правильно; но выучка должна быть действительно живая. Даже в одном воплощении можно установить то, о чем здесь говорится. Можно сравнить трех людей. Один получает в известный момент жизни стремление к самопознанию. Он обращает внимание, он радуется на то, что ему всегда удавалось. И он старается и в дальнейшем продолжать то, что ему удавалось. В известном отношении ему будет многое удаваться, не так ли?

Второй скорее ипохондрик, более видит свои ошибки. Если он вообще может выйти из своей ипохондрии, подняться над своими ошибками, тогда он станет их избегать. Но он не достигнет того, чего достигнет третий, который говорит себе: то, что случилось, было необходимо; но одновременно тем самым мы и учимся. Но это поучение предметное, а не путем бесплодной критики. Он теперь живым образом не будет продолжать то, что уже было, не будет просто переносить прошлое в будущее, но он усилит, укрепит своего попутчика и в живом виде перенесет это в будущее, — не будет повторять хорошего и избегать дурного в себе, не включив их в себя и оставив их там, где они стояли, усилит и укрепит себя.

И это будет лучшим усилением именно душевного: оставить в покое уже случившееся и живым образом перенести его в будущее. Иначе всегда возвращаешься люциферически-ариманически к своему прошлому. Прогресс в развитии возможен лишь тогда, когда мы правильным образом беремся за необходимое. Почему? Разве существует в этой области правильное? И тут я хочу под конец привести вам пример, который я прошу до будущего вторника немного выносить в душе. Основываясь на этом примере, мы тогда немного далее подвинемся в этом вопросе.

Представьте себе, вы хотите видеть внешний предмет. Вы его ни в коем случае не увидите, если поставите между ним и собой зеркало. Вы тогда увидите лишь свой глаз. Если вы хотите увидеть предмет, вы не можете увидеть собственного глаза, а если хотите видеть свой глаз, то не увидите предмета.

Благодаря замечательному сцеплению сущностей в мире дело обстоит так относительно человеческих поступков и человеческого познания: все то, что мы познаем, мы известным образом познаем через зеркало. Познавать — значит всегда познавать в отражении. Когда мы хотим рассматривать совершенные нами действия, мы всегда, в сущности, ставим зеркало между этими действиями и нами. Но если мы хотим действовать, если мы хотим иметь непосредственное отношение к нашим действиям, к миру вообще, тогда мы не должны держать зеркала; тогда мы должны отказаться рассматривать то, что отражается нам в зеркале. Так же обстоит дело и с нашими прошедшими действиями. Когда мы их рассматриваем, мы ставим перед ними зеркало и тогда мы можем их хорошо разглядеть. Мы можем долго и внимательно разглядывать их в зеркале. Для известных целей это будет очень хорошо. Но если мы не в состоянии отнять зеркала, то все познание нам не поможет. Ибо в ту минуту, когда мы отнимаем зеркало, мы не видим более своего собственного; но тогда лишь оно может войти в нас, соединиться в нами.

И так мы должны поступать с саморассмотрением. Мы должны ясно сознавать, что этот взгляд назад должен служить лишь предпосылкой, чтобы увиденное ожило в нас. Но для этого мы не должны продолжать смотреть; ибо иначе останется стоять зеркало. Саморассмотрение совершенно подобно смотрению в зеркало. Мы только тогда идем вперед в жизни, когда мы плоды нашего самопознания переносим в наше воление.

Я прошу вас, мои милые друзья, воспринять в душу это сравнение, состоящее, следовательно, в том, что свой собственный глаз можно видеть только отказавшись видеть другое, а видеть другое можно только, если не видеть собственного глаза. И на основе этого сравнения мы поговорим затем о правильном и о неправильном саморассмотрении и все более приблизимся к разрешению наших вопросов. В этом, я бы сказал, труднейшем вопросе человечества, в вопросе о свободе и необходимости, о сплетении человеческих поступков и мирового свершения, необходимо иметь перед глазами все трудности. И тот, кто думает прийти к решению, не рассмотрев всех трудностей, тот ошибается.


Распечатать Распечатать    Переслать Переслать    В избранное В избранное

Другие публикации
  • Первая лекция (Берлин, 25 января 1916 года).
  • Вторая лекция (Берлин, 27 января 1916 года).
  • Четвёртая лекция (Берлин, 1 февраля 1916 года).
  • Пятая лекция (Берлин, 8 февраля 1916 года).
    Вернуться назад


  •  Ваше мнение
    Ваше отношение к Антропософии?
    Антропософ, член Общества
    Антропософ, вне Общества
    Не антропософ, отношусь хорошо
    Просто интересуюсь
    Интересовался, но это не для меня
    Случайно попал на этот сайт



    Всего голосов: 4439
    Результат опроса