Сайт «Антропософия в России»


 Навигация
- Главная страница
- Новости
- Антропософия
- Каталог файлов
- Поиск по сайту
- Наши опросы
- Антропософский форум

 Антропософия
GA > Сочинения
GA > Доклады
Журнал «Антропософия в современном мире»
Конференции Антропософского общества в России
Общая Антропософия
Подиум Центра имени Владимира Соловьёва
Копирайты

 Каталог файлов
■ GA > Сочинения
■ GА > Доклады

 Поиск по сайту


 Антропософия
Начало раздела > GA > Доклады > Эзотерическое рассмотрение кармических связей. Том IV

Десятая лекция (Дорнах, 23 сентября 1924 года).


Из рассмотрений, проведенных в минувшее воскресенье, вы могли во всяком случае усмотреть то, что человеку, каким он является теперь телесно и вследствие получаемого воспитания, нелегко внести в современную инкарнацию (даже если она столь примечательна как та, о которой мною было сказано в минувшее воскресенье) то, что он имеет внести, как спиритуальное содержание, из своих прошлых инкарнаций. Ибо мы живем теперь в эпоху развития души сознательной, — в эпоху такого душевного развития, при котором особенно вырабатывается интеллект, который теперь господствует над всей жизнью, хотя люди еще часто поступают, следуя своим чувствованиям и особенностям характера. Интеллект есть та самая душевная способность, которая в наибольшей мере эмансипировалась от элементарно-человеческого, — от того, что человек несет в себе, как свое более глубокое душевное существо.

Сознание об этой эмансипации интеллектуального приходит тогда, когда говорят о холодном рассудке, в котором люди выражают свой эгоизм, в котором люди выражают свое безучастие, свое отсутствие сочувствия к другим людям, зачастую даже к близким. Холодным рассудком обозначается преследование всех тех целей, которые не восходят к идеалам души, но проистекают из оснований полезности и тем самым предписывают людям их жизненные пути.

В этих фактах выражается ощущение того, что рассудочное, интеллектуальное, рационалистическое эмансипировалось от человечного в человеке. И кто вполне прозревает, в какой высокой степени интеллектуализированы нынешние души, тот понимает также, каким образом в каждом конкретном случае Карма будет вносить в нынешние души то, что было испытано этими душами в прошлые времена также и от высокой спиритуальности. 

ПЛАТОН — ГРОСВИТА — ШРЕЕР

Подумайте только о следующем. В прошлый раз я показал вам один специальный пример, но возьмем теперь такую душу, которая в столетиях, предшествовавших Мистерии Голгофы, и в столетиях, последовавших за Мистерией Голгофы, жила таким образом, что духовный мир был для нее само собой разумеющейся реальностью, что она на основании ее собственных опытов могла говорить о духовном мире, как о мире, столь же наличном, как цвета, тепло или холод мира внешних чувств.

Все это заложено внутри души. Все это во время между смертью и новым рождением, или также при его повторениях, находится во взаимоотношениях с духовными мирами высших Иерархий. Многообразное вырабатывается тогда в этой душе.

Но вот, скажем, такая душа, в силу других кармических взаимосвязей, должна снова воплотиться в теле, полностью предназначенном для интеллектуализма, которое в условиях современной цивилизации способно воспринимать одни только ходячие понятия, относящиеся лишь к миру внешних чувств. Тогда возможно только одно, а именно: для этой инкарнации то, что восходит к спиритуальности, оттягивается назад в подсознание, и в интеллекте, который развивает такая личность, может быть обнаружен известный идеализм, склонность к всевозможным идеям красоты, добра, истины; однако дело не доходит до того, чтобы те вещи, которые заложены в душе, поднимались из подсознания в обыкновенное сознание. Ныне существует много таких душ. И для того человека, который в состоянии ясновидчески воспринимать мир оком, обученным верно видеть спиритуальное, — для этого человека некоторые человеческие лица ныне вступают в противоречие с тем, что выступает в жизни у данных людей. Лицо гласит: «Тут, в глубине души, есть много спиритуальности». Но коль скоро данный человек начинает говорить — в его речи нет совсем ничего от спиритуальности. Поэтому, собственно, никогда еще не было такого времени, когда в столь высокой степени, как именно теперь, лица людей противоречили бы тому, что человек говорит.

Кто хочет, тот должен понять, что необходимы сила и энергия, упорство и священное воодушевление для того, чтобы то, что уже принадлежит к нынешней эпохе, а именно интеллектуализм, преобразовать в спиритуальность, — чтобы мысли возносились в духовный мир, и чтобы при помощи идей можно было найти путь, как к вышнему Духу, так и к духовному в природе. Тот, кто хочет это понять, должен уяснить себе, что прежде всего интеллектуализм составляет самое сильное, какое только можно помыслить, препятствие для раскрытия спиритуального, находящегося в человеческой душе. И только тогда, когда это будет достаточно принято во внимание, человек, являющийся антропософом, обретает глубокий энтузиазм к тому, чтобы воспринять идеи антропософии, которые ведь должны считаться с интеллектуализмом эпохи и которые должны, так сказать, принять облачение современного интеллектуализма. Но такой человек пусть сумеет проникнуться тем, что им ведь избраны те относящиеся к миру внешних чувств идеи антропософии для того, чтобы постигнуть то, к чему эти идеи собственно относятся, а именно Духовное. Само погружение в идеи антропософии есть то, что может самым надежным образом вести нынешнего человека, если только он этого хочет, ввысь — в Спиритуальное.

То, что я теперь высказал, как свой последний тезис (Satz), мои дорогие друзья, — это, собственно, могло быть впервые сказано, пожалуй, только в последние два-три десятилетия. Прежде это было еще невозможно. Ибо прежде, несмотря на то, что власти Михаила было положено начало уже в конце семидесятых годов девятнадцатого столетия, дело обстояло так, что идеи, которые тем временем приносились людям — даже идеалистам, — были так сильно ориентированы на мир внешних чувств, что в семидесятых, восьмидесятых и девяностых годах подняться от интеллектуализма к спиритуальности было возможно только в исключительных случаях.

Какое действие оказывал этот факт, я хотел бы сегодня показать вам на одном примере. Я хотел бы показать, что в эту эпоху, когда по тем основаниям, которые я изложил именно в этом цикле лекций для членов Общества, должна была выступить антропософия, как воззрение, проистекающее от спиритуального, чрезвычайно сильно действовало то, что прежнее спиритуальное, которое раньше вступило в человеческие души, было оттеснено назад и должно быть оттеснено назад, запружено. Да, в конце прошлого столетия оно, чтобы смочь вообще как-либо проявиться, должно было отступить назад перед интеллектуализмом.

Поймите правильно, что я подразумеваю под этим. Возьмем, к примеру, какую-либо личность, которая жила во второй половине девятнадцатого столетия и которая имела в себе сильную спиритуальность, вынесенную из более ранней инкарнации: она вживается в современное образование — в тогдашнее современное образование, — которое оказывается интеллектуалистическим, насквозь интеллектуалистическим. Однако в той личности, которую я имею в виду, последующее действие былой спиритуальности является еще настолько сильным, что она хочет это выразить, верно выразить. Но интеллектуализм этого не допускает. Эта личность получила интеллектуальное воспитание; эта личность живет в определенной общественной среде, у нее есть определенная профессия, —и повсюду интеллектуализм; в этот интеллектуализм не может вступить то, что она несет в своей душе. Это могла бы быть личность, о которой можно сказать: она словно призвана к антропософии. Но такой человек не может стать антропософом, хотя если бы он смог внести в интеллект именно то, что обретено из спиритуальности более ранней инкарнации, так это стало бы антропософией. Но это у него не может стать антропософией; оно отступает назад вследствие своего рода шока, полученного от интеллектуализма. Что же иного может сделать подобная личность, как самое большее обходиться повсюду с интеллектуализмом как с чем-то таким, к чему она не хочет приблизиться, чтобы то, что есть в ее душе, могло выступить в какой-либо последующей инкарнации. Теперь же это не может достаточно выступить, ибо не соответствует наступившей эпохе. Это может быть даже словно неким косноязычием такой личности; но в отношении ее надо принять в соображение, что она повсюду судорожно отступает, даже слишком далеко заходя назад, перед интеллектуализмом эпохи, чтобы не оказаться им затронутой.

Для пояснения этого я хотел бы привести пример. Я хотел бы, прежде всего, напомнить об одной личности древности, которая здесь часто и все снова упоминалась в связи с самыми разными вещами. Это — ПЛАТОН 1), философ пятого и четвертого дохристианских веков; он жил, собственно, как душа, которая предвосхитила многое из того, о чем затем на протяжении столетий размышляет человечество. Ведь и я, когда указывал на великое духовное содержание школы ШАРТРА, указал на то, что дух Платона недавно жил в развитии христианства и что он определенным образом нашел свое выражение в этих великих учениях школы Шартра как раз так, как это могло быть именно тогда.

В отношении этого надо уяснить себе следующее: дух Платона был обращен, прежде всего, к миру идей. Однако, мои дорогие друзья, нельзя представлять себе, что идея Платона была тем самым абстрактным чудищем, что и наши нынешние идеи, какие мы имеем, будучи привержены обыкновенному сознанию. Для Платона идея была почти чем-то вроде того, чем являлись персидские Боги Амшаспанды, которые состояли при Аура Маздао как действующие Гении; действующими гениями, постижимыми только для имагинативного ясновидения, были для Платона идеи, то есть они были сущностными. Но только он описывал их уже больше не с той жизненностью, с какой изображались такие вещи в более ранние времена. Он описывал их, можно было бы сказать, как тени духовных существ. И вследствие этого потом ведь возникают абстрактные мысли, так что идеи воспринимаются людьми все более и более тенеподобными. Но Платон, в дальнейшем ходе своей жизни, углубляет свое учение таким образом, что можно было бы сказать: в его мир идей изливается почти вся мудрость тогдашнего времени. Нужно просто взять его более поздние диалоги, и тогда у Платона найдешь астрологически-астрономическое, космологическое, достойное изумления психологическое, этнографически-историческое, и все это в некоем виде (in einer Art) спиритуальности, какая, сказал бы я, утончена до степени тенеподобной идеи.

Но все это у Платона исполнено жизни. И прежде всего у Платона живым является ясновидческое прозрение: идеи суть основы появления всего того, что существует в мире внешних чувств. Повсюду: куда мы ни взглянем в мире внешних чувств и что мы ни увидим — все суть внешнее выражение, внешнее проявление идей.

При этом в мировоззрение Платона вступает еще другой элемент, который стал известен также и окружающему миру в виде ходячего выражения (Schkagwort), которое стало предметом большого непонимания, а также и злоупотребления, — под наименованием «платонической любви». Одухотворенная любовь, которая максимально много сбросила с себя из того, что зачастую еще примешивается к любви от эгоизма, —одухотворенная самоотверженная преданность миру, жизни, человеку, Богу, идее — это и есть ведь то, что пронизывает жизневоззрение Платона. И это есть то, что в определенные эпохи отступает назад, но что потом всегда снова источает свет. Ибо ПЛАТОНИЗМ 2) все снова становится воспринимаемым и опять образует тут ли, там ли возвышенное, к чему стремятся люди; платонизм образовал также основу того, чему учили в школе Шартра.

Уже часто в Платоне усматривали своего рода предшественника христианства. Однако, думать, что Платон был, мол, предшественником христианства, — это значит не понимать христианства. Ибо христианство есть не учение, — но жизненное течение, связанное с Мистерией Голгофы; и о действительном христианстве можно говорить только после Мистерии Голгофы. Но можно говорить, что и прежде были христиане в том смысле, что они до Мистерии Голгофы то Существо, которое потом внутри земной жизни человечества было познано как Христос, почитали как Солнечное Существо, — прозревали Его в этом Солнечном Существе. Если хотят говорить о предшественниках христианства в этом смысле, тогда надо говорить и о многих учениках Мистерий, как о таких предшественниках; тогда также о Платоне можно говорить, как об одном из предшественников христианства. Но, конечно, это надо только верно понимать.

Некоторое время тому назад я здесь ведь уже говорил, что когда Платон еще жил, то под влиянием Платона подрастал (я уже упоминал об этом даже более десятилетия тому назад) один художник, который хотя и не состоял в философской школе Платона, но исходил, если не из философии Платона, то из ее духа; после того, как он прошел через другие инкарнации, он снова родился уже как ГЕТЕ, и кармически то, что пришло к нему из прошлых инкарнаций и в особенности из Платонова течения, будучи переработано в сфере Юпитера, могло стать тем видом мудрости, которая пронизывала у Гете все. Итак, мы можем уже направить свой взор на возвышенное (edies) отношение Платона к этому, правда, не его непосредственному ученику, но его последователю; ибо он был, как сказано, не философом, а художником в греческую эпоху. Но взор Платона упал на него, заметил то великое, многообещающее, что было в этом юноше.

Так вот, Платону было, собственно, тяжело в последующие времена пронести через сверхчувственный мир то, что он носил в своей душе во время своей инкарнации как Платон. Это давалось ему очень тяжело. Ибо хотя платонизм и вспыхивал то тут, то там на Земле, когда Платон из вышнего мира взирал на то, что развивалось дальше как платонизм, тем не менее это неоднократно означало собой страшное препятствие для сверхчувственной душевной и духовной жизни Платона.

Дело обстоит не так, как если бы поэтому хотелось осуждать или безоговорочно критиковать то, что жило дальше как платонизм. Само собой разумеется, душа Платона в последующую эпоху все более и более отчужденно переживала кусок за куском (Stuck fur Stuck) то, что как раз в ней самой лежало. Но именно Платону, который был ведь еще связан со старыми Мистериями древности, и о котором я мог сказать, что его учение об идеях имело в себе своего рода персидский вклад, — именно Платону, когда он закончил проходить в сверхчувственном мире время, положенное до вступления в новую инкарнацию (а у него это было даже изрядно долгое время), было тяжело вступить в христианскую культуру, в которую он, однако, должен был вступить. Так что можно сказать: несмотря на то, что в том смысле, о каком я сейчас сказал, Платон все же может быть обозначен, как один из предшественников христианства, вся душевная установка Платона была такой, что ему стало чрезвычайно трудно, когда он созрел для нового нисхождения на Землю, найти подходящее тело и так внести в него свое, обретенное в прошлом, достояние, чтобы теперь оно могло появиться с христианским оттенком, с христианской нюансировкой. И, кроме того, Платон был насквозь греком и греком со всем тем восточным вкладом, который вообще имели греки и которого вовсе не имели римляне. Платон в известном смысле был такой душой, которая поднимала философию в царство высокой поэзии, а потому философские диалоги Платона являются художественными произведениями. В них повсюду присутствует душа и повсюду же они проникнуты «платонической любовью», которую надо понимать в ее истинном смысле и которая вместе с тем явственно выдает свое восточное происхождение.

Платон является греком. Цивилизация же, в среде которой он мог единственно воплотиться, когда он созрел для новой инкарнации и, так сказать, состарился для сверхчувственного мира, — эта цивилизация была римской и христианской. Я хотел бы сказать, если смею употребить тривиальное выражение: «Тут он вынужден был туда влезть». Тут он должен был собрать все свои силы, чтобы преодолеть свое же сопротивление. Ибо в существе Платона было заложено отвращение к римской прозаической трезвости, к римскому праву, — собственно, ко всему римскому.

В самом существе Платона заключалась также определенная трудность к принятию христианства, ибо сам он ведь являл собой в известном смысле вершину дохристианского мировоззрения; также и во внешних обстоятельствах обнаруживалось, что собственное существо Платона не могло с легкостью нырнуть в христианство. Ибо что тогда в мире внешних чувств проникало вглубь христианства? — НЕОПЛАТОНИЗМ 3). Однако, это было нечто совсем иное, чем настоящий платонизм. Хотя и образовался, не правда ли, некий вид платонизирующего гнозиса и так далее, тем не менее возможности перевести непосредственное существо Платона в христианство не существовало. Трудность для Платона была в том, — как же ему теперь как-либо вступить в мир внешних чувств, обладая всей той активностью, какую несло в себе существо Платона, и какая должна была бы опять выступить в плодах его деятельности? И он должен был оттеснить назад свою активность.

И вот таким образом он воплотился в десятом столетии Средневековья как монахиня ГРОСВИТА (Hroswitha, ок. 935-ок. 1000), — та позабытая, но грандиозная личность десятого столетия, которая восприняла христианство в действительно платоновом смысле и которая, в сущности, внесла поразительно много от платонизма в средневековое бытие. Принадлежа к монахиням монастыря Гандерсгейм в Брауншвейгской области, она внесла поразительно много от платонизма в средневековое бытие. Это могла сделать тогда только женщина. Существо Платона не могло бы принять в то время христианство, если бы оно не появилось с женским колоритом. Но им тогда должно было быть воспринято — я хотел бы сказать: по принуждению воспринято — также и римское латинство, так как все тогдашнее образование велось на латинском языке. Мы видим, что эта монахиня развивается в ту замечательную личность, которая пишет латинские драмы в стиле римского поэта ТЕРЕНЦИЯ 4), — драмы, которые действительно имеют чрезвычайно большое значение.

Да, видите ли, можно было бы сказать, что почти страшно близкой является возможность не узнать Платона, как-либо встретившись с ним (в его новом воплощении). Я часто упоминал о том, что ФРИДРИХ ГЕББЕЛЬ 5) (1813-1863) сделал набросок одной драмы, (есть только набросок ее плана); там Геббель хотел юмористически изобразить, как перевоплотившийся Платон сидит учеником в одном из классов гимназии. Конечно, это поэтическая фантазия, но Геббель хотел изобразить, как перевоплотившийся Платон в гимназическом классе занимается изложением и истолкованием диалогов Платона, получая от преподавателя гимназии наихудшие отметки за свою интерпретацию диалогов Платона. Вот это и записал себе Геббель как материал для задуманной им драмы, которая, впрочем, осталась им неразработанной. Но это было у него, так сказать, предчувствием того, как вообще легко может быть не узнан, не признан перевоплотившийся Платон. Действительно, он легко может быть не узнан. Это есть та черта, сказал бы я, которая особенно интересовала меня при прослеживании Платонова течения; ибо это неузнавание, непризнание, собственно, чрезвычайно важно для отыскания верных путей при прослеживании дальнейшего прохождения индивидуальности Платона через земные жизни. Это ведь уже в высшей степени интересно, что нашелся один немецкий физиолог, (я не помню теперь его фамилии, — то ли какой-то Шмидт, то ли Мюллер), который приводил «научные» доказательства, «неопровержимые» доказательства того, что монахиня Гросвита не написала ни одной драмы и что вообще не написала ничего, все это, мол, сфальсифицировал некий советник императора МАКСИМИЛИАНА. Все это мнение, конечно, —бессмыслица. Но с Платоном как раз связано его непризнание.

Итак, вы в действительности видите эту интенсивную христиански-платоническую духовную субстанциональность связанной со среднеевропейским германским духом в этой индивидуальности монахини Гросвиты из десятого века. Она — действительно достойная удивления женщина. Именно эта женщина принимает потом участие в тех процессах сверхчувственного развития, о которых я говорил: переход учителей Шартра в духовный мир; нисхождение на Землю тех, кто затем выступили как аристотелики; Михаилова школа (Michael-Schulung). Однако совсем особенным образом участвует она в этом. Можно было бы сказать, что здесь борются между собой мужской дух Платона и женский дух монахини Гросвиты, которые оба внесли свои плоды в эту духовную индивидуальность. Если бы вторая инкарнация была малозначащей, что ведь бывает в громадном большинстве случаев, то такая внутренняя борьба не имела бы места. Но здесь, у этой индивидуальности, эта внутренняя борьба продолжалась, собственно, все время.

Таким образом, когда эта индивидуальность созрела для того, чтобы снова прийти на Землю в девятнадцатом столетии, то мы видим, что эта индивидуальность оформилась в такую, какую я гипотетически уже описал вам прежде: Вся спиритуальность Платона стала запруженной, отступившей перед интеллектуальностью девятнадцатого века и не желающей к ней приблизиться. И это осуществлялось тем легче, что в этой душе есть женское дарование монахини Гросвиты. Значит, эта душа выступает таким образом, что все, обретенное ею в ее столь значительной, блистательной женской инкарнации, позволяет ей с легкостью отвергнуть интеллектуализм там, где ей это будет угодно.

И вот так заново возникает на Земле в девятнадцатом столетии эта индивидуальность, которая врастает в интеллектуальность девятнадцатого столетия, но тем не менее она всегда позволяет приблизиться к себе этой интеллектуальности только как чему-то внешнему, а внутреннее, собственно, судорожно отшатывается от нее. Но зато платонизм вторгается в сознание этой души не интеллектуалистическим образом, и повсюду, где только она может это сделать, она говорит, что во всем живут идеи. Эта жизнь в идеях стала для этой личности чем-то само собой разумеющимся. Но ее тело было таким, что всегда можно было иметь ощущение: голова, собственно, не может выразить все то, что там хочет проистечь из платонизма. С другой же стороны, эта личность могла дать прекрасным блистательным образом ожить тому, что сокрыто за платонической любовью.

Но есть еще дальнейшее. В своей юности эта личность имела нечто вроде сновидений о том, что Средняя Европа (где она ведь жила прежде как монахиня Гросвита) не должна была быть по-настоящему римской, она представляла себе эту Среднюю Европу словно некую новую Грецию — тут пробивался платонизм; а та более глубокая страна, именно Македония, которая противостояла Греции, представлялась ей в виде европейского Востока. Примечательными были сновидения, которые жили в этой душе; из них, собственно, можно усмотреть, что она хотела современный мир, в котором она сама жила, представлять себе словно Грецию и Македонию. Как раз в юные годы этой личности все снова всплывало в ней стремление представлять себе современную Европу в общем, как увеличенные Грецию и Македонию.

Так вот, этой личностью, о которой я сейчас говорю, является КАРЛ ЮЛИЙ ШРЕЕР (1825-1900). И вам надо для сравнения с тем, что мною было сказано, лишь посмотреть сочинения Карла Юлия Шреера: с самого начала он говорит, собственно, вполне в духе Платона. Однако, крайне знаменательно, что он оберегает себя — я хотел бы сказать: с манерностью девушки-недотроги — от интеллектуализма, когда и где он не может его использовать.

Говоря о НОВАЛИСЕ 6), он всегда охотно говорил: «Да, Новалис, — это дух, которого не понять при помощи современного интеллектуализма, не знающего ведь ничего другого, кроме того, что дважды два суть четыре».

Карл Юлий Шреер написал историю немецкой художественной литературы девятнадцатого века. Посмотрите: всюду, там, куда можно подойти с душевным ощущением платонизма, эта история литературы очень хороша; а там, где касается интеллектуализма, внезапно обнаруживается, что ее строки иссякают. Шреер пишет совсем не по-профессорски; кое о ком, о ком остальные историки литературы умалчивают, у него написаны многие страницы; о тех же, кто является знаменитостями, он пишет порою только пару строк. Он пишет также и о СОКРАТЕ, новое воплощение которого осталось совсем незаметным во внешнем мире (1)...

Когда эта история литературы появилась, — о, тогда все литературные слухи всплеснули руками над головой! Вполне известным слухом был в это время Эмиль Ку. Он говорил: «Эта история литературы вообще написана без участия головы и проистекла лишь из движений кистей рук Шреера».

Карл Юлий Шреер предпринял также издание «Фауста» Гете под своей редакцией. Один профессор Университета в Граце, который, впрочем, отличался в иных случаях своей точностью, написал столь отвратительную рецензию на это издание, что, мне думается, произошел десяток дуэлей среди студентов Граца — за и против Шреера. Это явилось уже тяжким непризнанием. Это зашло настолько далеко, что мне однажды пришлось встретиться с этой отрицательной оценкой Шреера в Веймаре при своеобразных обстоятельствах. Там в присутствии ЭРИХА ШМИДТА, который был высоко почитаемой личностью и доминировал над всеми, когда бывал в обществе, как-то зашла речь о том, — кто из Веймарских принцесс и принцев умен, а кто — глуп? И Эрих Шмидт сказал: «Вот, принцесса Ройс (это была одна из дочерей великой герцогини Веймарской) вовсе не умная женщина, так как она почитает Шреера за большого ученого». Таково было его доказательство.

Ну, проследите все это вплоть до чудесно-прекрасной книжечки Шреера «Гете и любовь»: там вы действительно найдете то, что без какого-либо интеллектуализма можно сказать о платонической любви в непосредственной жизни. То, что там, в этой книжечке, дано нечто необычайное в отношении стиля и установки, — это однажды прекрасно выступило передо мной, когда я говорил об этой книжечке с сестрой Шреера. Она назвала ее стиль «вполне сладостным при недозрелости». Таким он также и является. Это — прекрасное выражение: «вполне сладостный при недозрелости». В этом случае не годилось говорить сгущая краски, и у Шреера там все изображено с тонким благородством. Благородство, вообще, было ему особенно свойственно.

Но эта платоническая спиритуальность вместе с отталкиванием от себя интеллектуализма—эта платоническая спиритуальность, которая хотела вступить в это тело Шреера, — она производила совсем особенное, примечательное впечатление. Шреер выглядел так, что совершенно отчетливо воспринималось: эта душа не может полностью вступить в данное тело. И когда затем он стал стареть, тогда можно было заметить, как эта душа, которая, собственно, не хотела по-настоящему вступать в тело, данное ей тогдашним временем, — как она стала постепенно выходить обратно из этого тела. Сперва распухли и стали нечувствительными пальцы, потом душевное существо все больше и больше выходило обратно из тела — Шреер заканчивал свою жизнь в состоянии старческого слабоумия.

Не вся индивидуальность, но как раз некоторые особенности Шреера были перенесены мною на фигуру профессора Капезиуса в моих драмах-мистериях. Уже можно сказать: тут мы имеем блестящий пример того факта, что только при известных условиях спиритуальные течения могут быть внесены в современность. И хотелось бы уже сказать: в Шреере обнаруживается ужас перед интеллектуализмом. Если бы он достиг интеллектуальности и смог бы соединить ее со спиритуальностью Платона, — то пришла бы антропософия.

Мы усматриваем в его Карме, как его, сказал бы я, отеческая любовь к будущему Гете (она ведь пришла таким образом, как я вам об этом сказал, и Платон тогда питал к нему отеческую любовь) преобразовалась и стала у Шреера горячим почитанием Гете. Она снова выступает в этой форме. Почитание Гете у Шреера было чем-то чрезвычайно личным.

На старости он хотел написать биографию Гете. Он рассказывал мне об этом прежде, чем я в конце восьмидесятых годов уехал из Вены. Потом он сказал мне об этом. Но никогда он не писал мне об этой биографии Гете, которую он хотел написать, иначе, чем так, что говорил: «Гете постоянно посещает меня в моей комнате». Это несло в себе столь личное, что было ведь именно в этом виде кармически предопределенным (как я об этом уже упомянул).

Эта биография не появилась, ибо как раз тогда Шреер начал впадать в старческое слабоумие. Однако, для всего направления и изложения (Duktus) его сочинений находишь вполне ясную интерпретацию, когда знаешь эти прошлые его жизни, которые я сейчас описал.

Итак, мы видим, как в личности ныне, собственно, совсем позабытого Шреера гетеанство остановилось перед вратами преобразованного в спиритуализм интеллектуализма. Что же, собственно, иное можно было делать, хотел бы я сказать, как, получив побуждение от Шреера, не продолжать гетеанство дальше вплоть до антропософии! Кому-то, так сказать, не оставалось делать ничего иного. И часто перед моим душевным оком вставал захватывающий меня образ того, как Шреер преподносит древнюю спиритуальность, имеющуюся у Гете; как с нею можно проникнуть в интеллектуализм, и как Гете, чтобы стать, собственно, вполне понятным, должен быть снова постигнут при помощи современного интеллектуализма, поднятого в спиритуальное. Этот образ мне самому давался нелегко. Ибо все снова и снова к этому моему душевному устремлению примешивалось нечто вроде оппозиции по отношению к Шрееру, так как то, чем был Шреер, не могло стать непосредственно воспринятым.

Например, когда Шреер в Венском Высшем Техническом Училище вел занятия по устной речи и письменному изложению, то я однажды представил изрядно искаженную интерпретацию Мефистофеля, — просто для того, чтобы возразить Шрееру, как преподавателю (тогда у меня еще не было близких дружеских отношений с ним). И вот так он возбуждал против себя некоторую оппозицию. Но, как сказано, что можно было сделать иного, как не преодолеть наступивший застой и не внести на самом деле гетеанство в антропософию!

Итак, вы видите, как в действительности происходит ход всемирной истории. Он происходит уже так, что можно усмотреть следующее: то, что имеешь в современности, — оно приходит, встречаясь с задержками, с препятствиями, но вместе с тем приходит также довольно подготовленным. И, собственно, когда вы читаете у Карла Юлия Шреера его чудесное, подобное гимну, изображение женской сущности, — когда вы читаете его прекрасную статью «Гете и женщины», которую он написал в качестве приложения к своей «Немецкой художественной литературе девятнадцатого века», и когда вы все это воспринимаете, то затем вы ведь скажете себе: В этом действительно живет нечто от ощущения женской ценности и женского существа, что является отзвуком пережитого монахиней Гросвитой, как ее собственного существа. Эти две предшествующие инкарнации так удивительно вибрируют совместно у Шреера, что кое-кому их обрыв покажется довольно трагическим. Но, с другой стороны, как раз в личности Шреера выступает фактический духовный мир конца девятнадцатого века, который сильнейшим образом проливает свет на тот ответ, какой можно дать на вопрос: как же мы вносим спиритуальность в жизнь современности?

Это и есть то, чем я хотел завершить этот цикл лекций.

 

ПРИМЕЧАНИЯ 

1) ПЛАТОН (428 или 427 до Р.Х. — 348 или 347), древнегреческий философ-идеалист. Ученик Сократа, ок. 387 основал в Афинах школу — Платоновскую Академию. Учение Платона — первая классическая форма объективного идеализма. Идеи (высшая среди них — идея блага) — вечные и неизменные умопостигаемые прообразы вещей, всего преходящего и изменчивого бытия; вещи — подобие и отражение идей. Познание есть анамнесис — воспоминание души об идеях, которые она созерцала до ее соединения с телом. Любовь к идее (Эрос) — побудительная причина духовного восхождения. Идеальное государство — иерархия трех сословий: правители-мудрецы, воины и чиновники, крестьяне и ремесленники. Платон интенсивно разрабатывал диалектику и наметил развитую неоплатонизмом схему основных ступеней бытия. Сочинения Платона —высокохудожественные диалоги; важнейшие из них: «Апология Сократа», «Федон», «Пир», «Федр» (учение об идеях), «Государство», «Теэтет» (теория познания), «Парменид» и «Софист» (диалектика категорий), «Тимей» (натурфилософия).

2) ПЛАТОНИЗМ, в широком смысле, — идеалистические течения в философии, находящиеся под влиянием Платона (прежде всего его учения об идеях); прямое или косвенное воздействие платонизма испытала вся европейская идеалистическая философия. В более узком смысле—направление в древнегреческой философии с 4 в. до Р.Х. С 3 в. после Р.Х. главной формой платонизма стал неоплатонизм.

3) НЕОПЛАТОНИЗМ — идеалистическое направление античной философии 3-6 вв., систематизировавшее учение Платона в соединении с идеями Аристотеля, неопифагореизма и др. В центре неоплатонизма—учение о сверхсущем едином и иерархичном строении бытия, разработанное ПЛОТИНОМ и завершенное ПРОКЛОМ. Основные школы: римская (3 в., Плотин, Порфирий), сирийская (4 в., Ямвлих), пергамская (4 в., император Юлиан), афинская (5-6 вв., Прокл), александрийская (5-нач. 7 вв.). Латинские неоплатоники — Марий Викторин, Марциан Капелла, Боэций. Оказал широкое влияние на европейскую и восточную философию.

4) ТЕРЕНЦИЙ (Terentius) Публий (ок. 195-159 до Р.Х.), римский комедиограф. Используя сюжеты и маски Новой аттической комедии, выходил за рамки традиционных комедийных схем, вводя этические и гуманистические мотивы и создавая психологически очерченные типы (комедии «Евнух», «Девушка с Андроса»). Оказал влияние на европейскую драматургию.

5) ГЕББЕЛЬ (Хеббель) (Hebbel) Кристиан Фридрих (1813 — 1863), немецкий драматург и теоретик драмы. Исходя из пессимистически-метафизического понимания истории, абсолютизировал в своих трагедиях противоречия буржуазной действительности, изображая «извечную» борьбу гуманистического героя с миром («Мария Магдалина», «Ирод и Мириамна», «Нибелунги»).

6) НОВАЛИС (Novalis) (настоящее имя и фамилия Фридрих фон Харденберг, Hardenberg) (1772-1801), немецкий поэт и философ. Представитель йенского кружка романтиков. Высказал идеи интуитивистской диалектики, всеобщего символизма природы, полярности и взаимоперехода всех вещей («магический идеализм»). Философские фрагменты, лирический цикл «Гимны к ночи», «Духовные песни», незаконченный роман «Генрих фон Офтердинген».



(1) Здесь в стенограмме пропуск. По свидетельству присутствовавших на этой лекции, Рудольф Штайнер назвал Христиана Шреера, отца Карла Юлия Шреера, как перевоплощение Сократа в XIX веке. Примечание немецкого издательства.


Распечатать Распечатать    Переслать Переслать    В избранное В избранное

Другие публикации
  • Первая лекция (Дорнах, 5 сентября 1924 года).
  • Вторая лекция (Дорнах, 7 сентября 1924 года).
  • Третья лекция (Дорнах, 10 сентября 1924 года).
  • Четвёртая лекция (Дорнах, 12 сентября 1924 года).
  • Пятая лекция (Дорнах, 14 сентября 1924 года).
  • Шестая лекция (Дорнах, 16 сентября 1924 года).
  • Седьмая лекция (Дорнах, 18 сентября 1924 года).
  • Восьмая лекция (Дорнах, 19 сентября 1924 года).
  • Девятая лекция (Дорнах, 21 сентября 1924 года).
  • Последняя речь «Обращение в канун Дня Михаила» (Дорнах, 28 сентября 1924 года).
    Вернуться назад


  •  Ваше мнение
    Ваше отношение к Антропософии?
    Антропософ, член Общества
    Антропософ, вне Общества
    Не антропософ, отношусь хорошо
    Просто интересуюсь
    Интересовался, но это не для меня
    Случайно попал на этот сайт



    Всего голосов: 4466
    Результат опроса