Сайт «Антропософия в России»


 Навигация
- Главная страница
- Новости
- Антропософия
- Каталог файлов
- Поиск по сайту
- Наши опросы
- Антропософский форум

 Антропософия
GA > Сочинения
GA > Доклады
Журнал «Антропософия в современном мире»
Конференции Антропософского общества в России
Общая Антропософия
Подиум Центра имени Владимира Соловьёва
Копирайты

 Каталог файлов
■ GA > Сочинения
■ GА > Доклады

 Поиск по сайту


 Антропософия
Начало раздела > GA > Доклады > Эзотерическое рассмотрение кармических связей. Том IV

Шестая лекция (Дорнах, 16 сентября 1924 года).


ЮЛИАН ОТСТУПНИК — ГЕРЦЕЛОЙДЕ — ТИХО БРАГЕ

Сегодня мы будем продолжать рассмотрение, начатое нами третьего дня. Мы остановились на том, какое влияние на ход развития духовной жизни современности имела индивидуальность ЮЛИАНА ОТСТУПНИКА или, вернее, той Индивидуальности, которая жила в Юлиане Отступнике и о которой я говорил вам, что она была затем воплощена в той личности, сведения о которой существуют лишь в легендах, в той личности, которая сокрыта в сказаниях о ПАРСИФАЛЕ под именем ГЕРЦЕЛОЙДЕ. И это было углубленной душевной жизнью, которая вступила тогда в душу того, кто был прежде Юлианом Отступником и в которой поистине так нуждалась эта индивидуальность в противовес тем бурям и внутренним настроениям, которые она пережила до этого в бытность свою Юлианом Отступником. Эта жизнь Герцелойде, о которой я уже говорил вам, была такова, что она простерлась над жизнью Юлиана Отступника как исполненное мира, теплое облако. И благодаря этому его душа сделалась внутренне более сильной, более действенной, она стала богаче — богаче самыми разнообразными внутренними импульсами.

Но эта душа, поскольку она принадлежала к тем, которые еще владели неким достоянием, происходящим от древних Мистерий, и жили еще в субстанции древних Мистерий в то время, когда эти Мистерии еще были в известной мере еще чистыми, светозарными, — эта душа восприняла в себя из спиритуальности Космоса. Это было до известной степени отодвинуто на задний план во время инкарнации Герцелойде, но затем снова воспрянуло в душе, и вот мы опять находим эту индивидуальность в XVI-м столетии. И мы видим, как в шестнадцатом столетии у этой индивидуальности снова выявляется то, что она пережила, проделала как Юлиан Отступник, но уже переработанное и пронизанное христианством. Эта индивидуальность появляется в XVI-м столетии как ТИХО БРАГЕ 1) и противостоит тому, что возникает в цивилизации Запада как коперниканское мировоззрение.

Коперниканское мировоззрение создавало картину Вселенной, которая, если проследить ее выводы до конца, стремилась к тому, чтобы полностью вытеснить из представления о Вселенной все спиритуальное. Коперниканская картина мира приводит в конце концов к вполне механически-машинообразной концепции Вселенной в пространстве. И как раз, исходя из этой коперниканской картины Вселенной, один знаменитый астроном (ЛАПЛАС) сказал Наполеону, что он не нашел никакого Бога среди этой Вселенной, что он все исследовал и не нашел там Бога. Это следствие изгнания всякой спиритуальности.

К этому мировоззрению не могла примкнуть охарактеризованная индивидуальность, которая жила теперь в Тихо Браге. Поэтому мы видим, как Тихо Браге берет для своего мировоззрения то, что приемлемо для него в коперниканстве, но отклоняет то абсолютное движение Земли, которое приписывается ей коперниканской системой. И мы видим, что у Тихо Браге с реальной спиритуальностью, — той спиритуальностью, в отношении которой мы можем ясно различить, если мы направим взор на его жизненный путь, как прежняя карма вторгается в жизнь Тихо Браге, вторгается со всей силой, хочет стать содержанием его сознания. Так, например, родственники в Дании всячески стараются сделать его по профессии юристом. Он должен был под присмотром домашнего учителя изучать в Лейпциге юриспруденцию, и только, когда тот спал, он мог улучать себе те часы, когда он ночью вступал в Общение с Богами. И тут обнаруживается — это опять-таки содержится в его биографии — нечто в высшей степени замечательное.

Вы увидите, что в дальнейшем это будет иметь значение для суждения об индивидуальности Тихо Браге — Герцелойды — Юлиана Отступника. Уже с помощью весьма примитивных инструментов, которые он смастерил себе, он открывает значительные ошибки в вычислениях, сделанных относительно местонахождения Сатурна и Юпитера. И мы имеем знаменательную сцену в жизни Тихо Браге, когда он, будучи еще молодым человеком, располагающим лишь примитивными инструментами, с которыми, казалось, ничего нельзя было бы предпринять, чувствует однажды побуждение точно определить местонахождение на звездном небе Юпитера и Сатурна. И такие вещи затем полностью пронизываются у него спиритуальностью—той спиритуальностью, которая вводит его в такое постижение Вселенной, какое, собственно, и следует иметь, когда опять стремятся к обретению современного посвящения; когда приходят к тому, что говорят о духовных существах так, как говорят о физических людях на Земле, ибо постоянно можно встречаться с ними; и между индивидуальностями людей, обитающих здесь, на физическом плане, и теми, которые уже освободились от тела и живут между смертью и новым рождением, разница, собственно, только в различии их бытия, в различном качестве их бытия.

Это привело к развитию у Тихо Браге вообще необычайно значительной способности прозрения в те связи, которые открываются, если рассматривать все происходящее на Земле не как обусловленное только земными импульсами, а все, совершающееся на небе, среди небесных светил, не как лишь математически исчислимое, но если проследить, то можно найти соответствие между звездными импульсами и историческими импульсами, действующими в человечестве. Через то инстинктивное в его душе, которое он принес из своей жизни в виде Юлиана Отступника, и которое во время жизни Юлиана Отступника не было еще пронизано рационализмом или интеллектуализмом, но было интуитивным, имагинативным (такова ведь и внутренняя жизнь Юлиана Отступника), — через все это ему теперь удалось достичь поразительных результатов.

Он не мог произвести особого впечатления на своих современников своими астрономическими воззрения, отличающимися от воззрений Коперника, и вообще всем тем, что он сделал в области астрономии; он выполнил бесчисленные наблюдения над небесными светилами и составил карту звездного неба, которая только и дала возможность прийти КЕПЛЕРУ 2) к его великим достижениям, ибо Кеплер пришел к установлению своих «законов Кеплера», основываясь на звездной карте Тихо Браге. Но все это не произвело на его современников такого большого впечатления, как один, не такой уж значительный, но внешне поразительный факт, а именно то, что Тихо Браге точно предсказал, почти день в день, смерть султана СУЛЕЙМАНА 3), которая и произошла согласно его пророчеству.

Мы видим, что в Тихо Браге действительно проявляются в новое время, проникнувшись спиритуальной интеллектуальностью, те древние воззрения, которые он воспринял, будучи Юлианом Отступником.

Мы видим, как все это действует в позднейшее время в Тихо Браге. И Тихо Браге, когда он в семнадцатом столетии прошел через врата смерти, принадлежит к наиболее интересным душам, перенесенным тогда в духовный мир.

И вот, в тех течениях, которые я обрисовал вам, как Михаиловы течения, постоянно принимает участие Тихо Браге — Юлиан Отступник — Герцелойде; эта индивидуальность в основном постоянно находится тут с какой-либо сверхчувственной функцией. Поэтому мы находим ее опять также и при свершении тех значительных событий в сверхчувственном мире в конце XVIII века и начале XIX века, которые связаны с течением, вызываемым импульсом Михаила.

СВЕРХЧУВСТВЕННЫЙ КУЛЬТ НАЧАЛА XIX ВЕКА

Я уже прежде указывал на ту великую сверхчувственную школу обучения XV-XVI столетия, которая находилась под эгидой Михаила. Тогда для тех, кто были в этой школе, началась такая жизнь, что развитие их способностей и сил, их деяния, совершаемые в духовном мире, оказывали свое воздействие вниз на физический мир, действовали совместно с физическим миром. Так, например, как раз во время последовавшее за периодом деятельности этой школы обучения, некая важная задача выпала на долю той индивидуальности, о последующей жизни которой я часто говорил, — индивидуальности АЛЕКСАНДРА ВЕЛИКОГО. Я уже обращал ваше внимание на то, что БЭКОН ВЕРУЛАМСКИЙ, лорд Бэкон, это — перевоплощенный ГАРУН АЛЬ РАШИД. Но замечательно то, что в связи с воззрениями лорда Бэкона, имевшими такое сильное, определяющее влияние на все последующее духовное развитие и как раз в отношении более тонких духовных устремлений, с лордом Бэконом произошло нечто такое, что можно назвать болезненным изгнанием древней спиритуальности, что, впрочем, можно отметить уже и у Гарун аль Рашида. И вот мы видим, что от импульса лорда Бэкона исходит целый мир демонических существ. Весь мир прямо таки заполняется ими, как сверхчувственный, так и мир внешних чувств, — разумеется, не в смысле восприятия их внешними чувствами, но я хочу сказать, что мир внешних чувств заполняется этими демоническими существами. И на долю Александра и выпадает, главным образом, задача вести битву с этими демонами — «идолами» лорда Бэкона, Бэкона Веруламского.

Подобные же деяния, имеющие чрезвычайно большое значение, происходят и внизу; ибо в противном случае материализм XIX столетия вторгся бы в жизнь еще гораздо более опустошительным образом. Подобные деяния, происходящие при взаимодействии духовного мира и физического мира, принадлежали Михаилову течению и продолжались вплоть до того, как в конце XVIII и начале XIX столетия в сверхчувственных областях совершилось то, что я уже назвал здесь однажды возрождением значительного СВЕРХЧУВСТВЕННОГО КУЛЬТА. Тогда в сверхчувственном мире был установлен некий культ, который разыгрывался в реальных имагинациях духовного рода. Так что можно сказать, что в конце XVIII и начале XIX столетия непосредственно на границе с физическим миром внешних чувств, совсем вблизи него (конечно, это надо понимать качественно) как бы витало некое сверхчувственное свершение, представляющее собой сверхчувственные культовые действия, величественное развертывание образов духовной жизни Космических Существ, Существ Иерархий в связи с могущественными эфирными влияниями Космоса и человеческими действиями на Земле. Интересно, что в особенно благоприятный момент в дух ГЕТЕ проник некоторый, можно сказать, миниатюрный образ этого свершения сверхчувственного культа. И этот миниатюрный образ, этот метаморфизированный, измененный миниатюрный образ мы находим отображенным Гете в его «Сказке о зеленой змее и прекрасной лилии». — Здесь мы имеем случай, где нечто слегка просвечивает наружу. Видите ли, это был сверхчувственный культ, в котором принимали участие преимущественно те, кто были причастны Михаилову течению при всех его проявлениях, как сверхчувственных, так и в мире внешних чувств, о которых я говорил.

И во всем этом необычайно большую роль играет та индивидуальность, которая напоследок была воплощена в Тихо Браге. Он стремился везде сохранить великие пребывающие импульсы того, что называют язычеством, того, что называют делом древних Мистерий, — сохранить и перенести его в христианство, которое он воспринял в то время, когда он жил как душа Герцелойды. Теперь же, как Тихо Браге, он стремился ввести в христианские представления все то, что он имел благодаря своему посвящению Юлиана Отступника. Это представлялось особенно важным тем душам, о которых я говорил. Со всеми этими течениями связаны многочисленные души, которые теперь находятся в антропософском движении, которые честно стремятся к участию в этом движении. Они чувствуют себя привлеченными к Михаилову течению благодаря внутренней природе и сущности этого течения Михаила. И Тихо Браге оказал значительное влияние на то, что эти души спустились на Землю в конце XIX-го столетия или в начале XX-го столетия (преимущественно в конце XIX столетия), спустились на Землю подготовленными к тому, чтобы взирать на Христа или чувствовать Христа не только так, как Его чувствуют различные вероисповедания, но и как Космического Христа, во всем Его грандиозном мировом величии. К этому они стали подготовленными также и в сверхчувственное время их пребывания между смертью и новым рождением благодаря таким влияниям, как влияние Тихо Браге, — той души, которая была напоследок воплощена в Тихо Браге. Таким образом, эта индивидуальность постоянно играла как раз внутри этого Михаилова течения необычайно важную роль.

Видите ли, всегда указывалось, как в старой Михаиловой школе обучения в XV и XVI столетии, так и позднее при установлении сверхчувственного культа, который должен был бы, проистекая из сверхчувственного мира, в какой-то степени подготовить грядущее правление Михаила на Земле, — всегда указывалось на предстоящее время правления Михаила.

Я уже говорил о том, что значительное количество индивидуальностей, одаренных платоновым складом души, после своей деятельности в ШАРТРЕ осталось в духовном мире. Сегодня я попросил выставить здесь другие картины из альбома о Шартре: изображения пророков, а также воспроизведения совершенно изумительной архитектуры Шартра. Индивидуальности учителей Шартра, которые как раз были души платонова склада, — они остались в духовном мире. А на Землю спустились главным образом аристотелики, многие из которых состояли, например, в ордене доминиканцев. Но затем, спустя некоторое время, и те и другие объединились и совместно действовали сверхчувственным образом из духовного мира. Так что можно сказать: души платоников так и остались в духовном мире; они и до сего дня, в лице своих главнейших индивидуальностей, не появились еще на Земле, но ожидают этого в конце настоящего столетия.

Наоборот, многие индивидуальности, почувствовавшие себя привлеченными к тому, что я описал как деяния Михаила в сверхчувственном мире, почувствовали себя достойным образом привлеченными к такому спиритуальному движению, вступили в течение антропософского движения. И можно уже сказать: то, что живет в антропософии, — это прежде всего было вызвано побуждением, исходившим от Михаиловой школы обучения XV и XVI века и от того культа, который сверхчувственно совершался в конце XVIII столетия и начале XIX столетия.

По этой причине также и мои драмы-мистерии возникли как отблеск этого сверхчувственного культа, особенно первая мистерия. Хотя она и сильно отличается от Гетевской «Сказки о зеленой змее и прекрасной лилии», но в ней явственно заметны и сходные черты. Такие вещи содержат в себе реальные импульсы спиритуального рода; их нельзя так просто «высосать из пальца», но их лицезреют и разрабатывают в соответствии с духовным миром.

И вот сегодня мы находимся здесь с неким антропософским движением, вводящим по мере хода времени в грядущую эпоху правления Михаила, — находимся здесь призванными к тому, чтобы понять сущность этого движения и на рубеже тысячелетий работать в духе деяний Михаила; особенно теперь, в такой значительный момент, когда он опять приступает к осуществлению своего правления на Земле, нам надлежит действовать в этом направлении. Во внутреннем эзотеризме этого Михаилова течения заложено то, что совсем особенным образом означено как то, что должно осуществиться в будущем и в первую очередь в настоящем столетии.

Но видите ли, мои дорогие друзья, для антропософии, с ее нынешним внутренним содержанием, мы не находим, если обратимся к прошлым временам, чтобы она сколько-нибудь была подготовлена на Земле. Вернитесь немного назад с того времени, когда возникла теперешняя антропософия, и непредвзято, не затуманивая свой взор всякими философическими хитросплетениями, поищите источники антропософии, хотя бы в XIX столетии: вы их не найдете. Вы найдете разве только единичные следы спиритуальных воззрений, которые могли бы служить некоторыми зачатками, очень скудными, для созидания всего существа антропософии. Но настоящей подготовки на Земле не имелось.

ФИХТЕ И ШЕЛЛИНГ

Однако тем сильнее велась подготовка в сверхчувственном мире. И, наконец, насколько принимала участие в созидании антропософии деятельность Гете, также и после его смерти (хотя и в моих книгах выглядит иначе), — это вы все знаете. Самое главное во всем этом деле, непосредственно самое главное, происходило в сверхчувственном мире. Но опять-таки, если живо проследить духовную жизнь XIX столетия назад, вплоть до Гете, Гердера, и, пожалуй, даже до Лессинга, можно заметить, что то, что действовало в отдельных душах конца XVIII века и первой половины XIX века, было, по меньшей мере, очень сильно овеяно дыханием спиритуального; оно и выявилось, например, у ГЕГЕЛЯ сильно абстрагированным или у ШЕЛЛИНГА в абстрактных образах.

Я думаю, что из того, как я изображаю в своих «Загадках философии» Шеллинга и Гегеля, можно усмотреть, что я хотел указать на то, что в духовно-душевном развитии их мировоззрения имеется нечто такое, что могло потом влиться в антропософию. Я пытаюсь также в моих «Загадках философии» постичь эти, встречающиеся там абстракции, так сказать, всей душой. Здесь я могу указать в особенности на главу о Гегеле, а также многое из того, что там сказано о Шеллинге.

Но надо вникнуть еще глубже. И тогда находят знаменательные явления, выступившие в духовной жизни первой половины XIX столетия, которые потом потонули в том, чем стала духовная жизнь во второй половине XIX столетия, — в материалистической жизни. И все же во всем этом выступает нечто совсем спиритуальное, хотя и облаченное в абстрактные понятия, но содержащее в себе спиритуальную жизнь и спиритуальное сознание.

Особенно интересен философ ШЕЛЛИНГ, и он делается все более интересным по мере того, как вчитываешься в него. Он начинает, можно сказать, почти по Фихте, с пронизанных волей, четко сформулированных чистых идей. Так выступал Фихте, ИОГАНН ГОТЛИБ ФИХТЕ, — это одна из немногих личностей в мировой истории, может быть, даже единственная в своем роде личность, связывавшая самые абстрактные понятия в то же время с энтузиазмом и энергией воли; он представляет собой очень интересное явление. Этот низенький, коренастый Фихте, рост которого несколько задержался перенесенными им в юности лишениями и который шагал по улице необычайно твердой поступью, он весь — воля, воля, изживающая себя в самых абстрактных понятиях, но при этом достигающая с помощью этих абстрактных понятий того, чего он достиг, например, с помощью своих «Речей к немецкой нации», вызывавших такое удивительное воодушевление у бесчисленного количества людей.

Шеллинг выступает почти как Фихте, хотя и не с такой силой, но с таким же родом мышления. Однако мы скоро видим, что дух Шеллинга раскрывается шире. Подобно тому, как Фихте говорит о «я» и о «не я» и о прочих подобных абстракциях, так говорит и Шеллинг в своей молодости и также восхищает своих слушателей в Иене. Однако это скоро прекращается; дух его раскрывается шире, и мы видим, как в него вступают новые представления, если и кажущиеся почти фантастическими, но опять восходящие почти всегда к имагинациям. Так продолжается некоторое время, а затем он углубляется в таких мыслителей, как ЯКОВ БЕМЕ, и пишет вещи, коренным образом отличающиеся по своему тону от его ранних произведений; он говорит об основе человеческой свободы, воскрешает в некотором роде идеи Якова Беме. Мы видим, как в Шеллинге почти что оживает платонизм. Он пишет очень проникновенный диалог «Бруно», действительно напоминающий Платоновские диалоги. Интересно также и другое его маленькое произведение «Клара», в котором сверхчувственный мир играет большую роль.

А затем Шеллинг на очень долгое время умолкает. И его современники-философы считают его уже, можно сказать, «живым трупом». А потом он опять пишет лишь одно произведение, но необычайно значительное, — о «Самофракийских мистериях». Это опять дальнейшее расширение кругозора его духа. Он живет пока еще в Мюнхене, до тех пор, пока прусский король не приглашает его в Берлинский университет читать лекции по философии, — той философии, о которой Шеллинг говорит, что он выработал ее в течение десятилетий, находясь в тиши одиночества. И вот Шеллинг выступает в Берлине с той философией, которая содержится в его «Философии мифологии» и «Философии откровения», изданных посмертно. На берлинскую публику он не произвел особенно большого впечатления, ибо основной тон того, что он говорит в Берлине, собственно следующий: с помощью одного только размышления, каким бы оно ни было, человек ничего не может добиться в отношении мировоззрения; для этого в душу человека должно вступить нечто такое, что как реальный духовный мир внесет жизнь в его размышления.

И вот у Шеллинга внезапно появляется, на смену прежней рационалистической философии, воскрешение древней философии Богов, мифологии. Это хотя и воскрешение древних Богов, но, правда, то тут, то там вполне современным образом. Однако из всего этого явствует: тут действует древняя духовность. Это совсем замечательно.

В том, что Шеллинг развивает в своей «Философии откровения» о христианстве, содержатся значительные импульсы, хотя и выраженные в совсем абстрактной форме, касательно некоторой стороны христианства; они могут быть высказаны в антропософии, исходя из духовного видения.

Пройти мимо Шеллинга так легко, как это сделали берлинцы, конечно, нельзя. Да вообще нельзя пройти мимо него; а берлинцы прошли очень легко. Когда один из отпрысков Шеллинга женился на дочери одного из прусских министров, то кто-то из прусских чиновников, услышав об этом, сказал, что прежде он не понимал, зачем, собственно, Шеллинг переехал в Берлин, ну, а теперь он понял.

Когда так прослеживаешь жизнь Шеллинга, то уже можно проникнуть в его внутренние трудности и конфликты. Этот последний период жизни Шеллинга описывается в историях философии отвратительно, и всюду заглавие этого отдела носит название — «Теософия Шеллинга».

Так вот, я опять-таки много занимался Шеллингом, и, несмотря на абстрактную форму, из того, что жило в Шеллинге, всегда исходило некое определенное тепло. Так, например, еще в своей юности я много занимался упомянутым мною диалогом «Бруно, или о Божественном натуральном начале вещей».

Шеллинг, который с 1854 года опять пребывает в духовном мире, был мне особенно близок этим своим диалогом «Бруно», если в него внимательно вчитаться, а также своей «Кларой», а в особенности своим сочинением о Самофракийских мистериях. Можно было легко достигнуть действительно реальной духовной близости Шеллингу. И тогда мне стало ясно (уже в начале девяностых годов прошлого столетия), что в Шеллинге действует духовная инспирация; что касается других лиц, создававших свои мировоззрения в первой половине девятнадцатого столетия, там дело шло по-обычному. В Шеллинге же непрерывно действовала духовная инспирация.

Так что перед нами предстает такая картина: там, внизу в физическом мире шествует Шеллинг со своей многообразной судьбой; благодаря этой своей судьбе, как я уже сказал, ему довелось длительное время находиться в одиночестве. Шеллинг, к которому его современники относились по-разному, — иногда с необычайно большим воодушевлением, иногда же с насмешкой; Шеллинг, производивший, при своих личных выступлениях всегда большое впечатление; этот коренастый низкорослый человек, с необычайно выразительной головой, со сверкающими глазами, сохранившими свой огненный блеск до глубокой старости, — с глазами, из которых гласил огонь истины, огонь познания, — об этом Шеллинге можно совершенно определенно сказать, что у него были моменты, когда в него нисходила свыше инспирация.

Особенно наглядным это мне стало, когда я прочитал рецензию РОБЕРТА ЦИММЕРМАНА о сочинении Шеллинга, посвященном «Возрасту мира». (Вы знаете, между прочим, что термин «антропософия» был образован впервые Циммерманом, но его антропософия — это какой-то бурьян из понятий). Я очень ценю Циммермана, но тогда, прочитав его рецензию, я мог только внутренне сказать, вздохнувши: «О, ты филистер!» И вот тогда я снова обратился к сочинениям Шеллинга о «Возрасте мира», написанном хотя и абстрактно, но из которого сразу же явствует, что тут есть своего рода описание Атлантиды, совершенно спиритуальное, хотя и сильно искаженное абстракциями, но все же в какой-то мере есть.

Итак, мы видим, что у Шеллинга везде есть что-то такое, что действует внутри него, так что мы можем сказать: тут внизу находится Шеллинг, а в вышнем мире происходит нечто такое, что воздействует на Шеллинга. На примере Шеллинга становится особенно наглядным то, что существует непрерывная взаимосвязь между духовным миром вверху и земным миром в отношении духовного развития. И когда я в середине девяностых годов был особенно интенсивно занят отысканием того, что же является спиритуальной основой Михаиловой эпохи и тому подобными вопросами, и когда я сам вступил в фазу жизни, в которой я должен был сильно переживать мир, непосредственно граничащий с нашим физическим миром внешних чувств, который, однако, отделен от него своего рода тонкой стенкой (я мог лишь слегка коснуться этого в моем «Жизненном пути»), — то я убедился, что в этом, ближайшем к нам сверхчувственном мире происходят гигантские события, которые вовсе не так уж сильно отделены от нашего земного мира. В это время я находился в Веймаре, где, с одной стороны, очень сильно и всесторонне сопереживал общественную жизнь Веймара, а с другой стороны, одновременно имел внутреннюю необходимость замыкаться от всего этого, так что эти два процесса протекали параллельно; тогда во мне достигло высшей степени то состояние, которое, собственно, было всегда мне свойственно, а именно, что переживание духовного мира было для меня более сильным, чем переживание физического мира. Так что мне уже тогда в юности не трудно было быстро обозреть какое-либо мировоззрение, попадавшее в сферу моего внимания. Но мне не легко было установить контакт моей души с тем, что в физическом мире получало наименования на физический лад, так что мне надо было, для того, чтобы опознать какой-либо камень или растение, посмотреть на него не три и не четыре раза, но пятьдесят, шестьдесят раз.

Это достигло своей наивысшей степени в Веймаре. Веймар действительно был в то время (задолго до того, как там имело место республиканское конституционное собрание) как бы некоторым базисом, духовным базисом, совсем иным местом, чем другие города Германии. И там в этом Веймаре, как я говорил в своем «Жизненном пути», я пережил уже свое одиночество. И тогда я, чтобы несколько выйти из него, в 1895 году взял в руки опять Шеллинговы «Самофракийские Божества» и «Философию мифологии»; взял не затем, чтобы изучить их, но прибегнул к ним лишь как к известному стимулу, — так, как употребляют, например внешние вспомогательные средства. Не правда ли, как если бы кто-нибудь, ведущий изыскания в духовном мире, хочет несколько облегчить себе свою работу, то для этого есть внешние вспомогательные средства, технические вспомогательные средства, которые находятся не слишком-то в прямой связи с самим предметом исследования. Например, если кто-нибудь проводит исследования в области первых веков христианства, то он кладет себе под подушку на пару ночей сочинения святого Августина или Климента Александрийского; это внешний стимул, подобный какому-либо техническому вспомогательному средству для запоминания. Так и я взял тогда «Самофракийские Божества» Шеллинга и его «Философию мифологии». Но, в сущности, я имел тогда в виду то, что происходило в течение XIX столетия так, чтобы оно потом могло как бы излиться вниз на Землю и стать антропософией.

И когда я смог действительно проследить биографию, жизненный путь Шеллинга, мне стало обнаруживаться (сначала не очень ясно, ясным мне это стало уже много позже, когда я описал свои «Загадки философии»), как много в сочинениях Шеллинга написано — естественно, записано им под влиянием инспирации, и что инспиратором его был Юлиан Отступник — Герцелойда — Тихо Браге, который хотя сам не появился на физическом плане, но необычайно сильно действовал через Шеллинга. И при этом я постиг, что сей Тихо Браге, после своего земного существования как Тихо Браге, необычайно сильно продвинулся в развитии. Через телесность Шеллинга могло пробиться лишь немногое. Но если знаешь, что, инспирируя Шеллинга, над ним витает индивидуальность, и затем встречаешь при чтении «Самофракийских Божеств» молнии гениальных прозрений, встречаешь гениальные прозрения именно в заключительной части «Философии Откровения», где Шеллинг дает, пусть на свой лад, величественную интерпретацию древних Мистерий, и в особенности, если углубляешься в тот язык, который применяет там Шеллинг, то начинаешь слышать уже не Шеллинга, а Тихо Браге. И тогда начинаешь воспринимать, как по сравнению с другими духами, как раз сей Тихо Браге, индивидуальность которого была воплощена также и в Юлиане Отступнике, сильно способствовал тому, чтобы появилось многое такое, что опять-таки было стимулирующим началом новейшей духовной жизни и привело к тому, что кое-что из этого, хотя бы во внешних формах выражения, нашло себе место в антропософском направлении.

Затем большое впечатление произвела на меня книга ЯКОБА ФРОШАММЕРА «Фантазия как основной принцип мирового процесса». Это очень талантливое произведение, написанное в конце XIX столетия. Талантливое потому, что этот смелый человек, отлученный от церкви, произведения которого были внесены в «Индекс запрещенных сочинений», смело выступил и в научной области: он указал на родство того, что будучи чисто душевным процессом проявляет себя как фантазия, когда человек творит в области искусства, — на его родство с тем, что действует внутренне как рост и жизненная сила. Говорить это в те времена что-нибудь да значило! «Фантазия как основной принцип мирового процесса», как космическая творческая сила, — это очень значительная книга.

Фрошаммер очень заинтересовал меня тогда, и я постарался подойти к нему поближе, именно реально, а не только через его сочинения. И я опять нашел: его также инспирировал дух, прежде живший в Тихо Браге и Юлиане Отступнике.

Итак, имеется целый ряд личностей, относительно которых можно сказать, что они как-то действовали, подготовляя то, что впоследствии стало антропософией. Но за всем этим стоит спиритуальный свет, действующий в сверхчувственном мире. Ибо все, что до этого низошло на Землю, осталось абстракциями. Лишь иногда оно конкретизирует себя у такого мыслителя, как Шеллинг, или такого смелого человека, как Якоб Фрошаммер.

И если мы сегодня подымем свой взор к тому, что действует сейчас в сверхчувственном мире, и будем знать, в каком отношении к этому стоит антропософия, и если мы также распространим наше исследование в область истории, но совершенно конкретно — в конкретную духовную жизнь, то все это приводит нас к следующему: здесь, на Земле, находится некоторое количество душ, честно стремящихся к антропософии, всегда стоявших близко к Михаиловым течениям; а там — в сверхчувственном мире — находится некоторое количество душ, именно душ учителей ШАРТРА, которые задержались там. У обеих этих групп душ — тех, кто находится здесь в мире внешних чувств, и тех, кто находится в духовном мире, — существует самое решительное стремление объединить свою деятельность в совместной работе.

И, видите ли, если хотят иметь помощь свыше при проведении исследований, касающихся ближайшего будущего двадцатого века, — если хотят иметь как бы Ангела-Хранителя, который мог бы давать советы относительно сверхчувственного мира, если надо получать оттуда импульсы, то его находят в индивидуальности Юлиана Отступника — Тихо Браге. Она сейчас не присутствует на физическом плане; тем не менее, она, собственно, всегда тут и всегда дает пророческие сведения, в особенности о том, что касается будущих событий двадцатого века.

И из всего этого вытекает следующее: те люди, которые сейчас честно принимают антропософию, они подготовляют свои души к тому, чтобы возможно более сократить продолжительность своей жизни между смертью и новым рождением, снова появиться на Земле в конце ХХ столетия и тут объединиться тогда с задержавшимися прежде в сверхчувственном мире учителями Шартра.

И вот, мои дорогие друзья, что мы должны принять в наши души: сознание того, что антропософское движение, в самом своем существе, призвано действовать и дальше. С концом ХХ столетия должны снова появиться на Земле не только самые значительные, но и почти все души антропософов, — появиться к тому времени, когда надо будет сообщить духовной жизни, спиритуальной жизни необходимый ей сильный стимул. Ибо иначе земная цивилизация впадет в полный упадок — в упадок, симптомы которого уже ныне выступают так сильно. Мне хочется, мои дорогие друзья, исходя из всего этого, возжечь в сердцах ваших тот огонь, который нам необходим, чтобы уже теперь сделать духовную жизнь внутри антропософского движения настолько сильной, чтобы мы своевременно были бы подготовлены ко времени той великой эпохи, которая настанет после нашей сокращенной жизни в потустороннем мире, — к той великой эпохе, когда мы должны будем выступить за спасение Земли — ее главного достояния, когда надо будет рассчитывать на то, что смогут сделать антропософы.

Я думаю, что эта перспектива будущего сможет вдохновить антропософов, сможет вызвать у антропософов такие чувства, которые верно поведут их через современную жизнь энергичными, готовыми к работе, украшенными энтузиазмом, чтобы подготовить их к тому, что предстоит в конце столетия, когда как раз антропософия будет призвана к тому, о чем я говорил.

 

ПРИМЕЧАНИЯ 

1) БРАГЕ (Brahe) Тихо (1546-1601), датский астроном, реформатор практической астрономии. На построенной им в 1576 обсерватории «Ураниборг» свыше двадцати лет вел определения положений светил с наивысшей для того времени точностью. Открыл два неравенства в движении Луны; доказал, что кометы — небесные тела, более далекие, чем Луна; составил каталог звезд, таблицы рефракции и др. На основе его наблюдений Марса И. КЕПЛЕР вывел законы движения планет. (В переводе лекции везде стояло имя в немецкой транскрипции «Тихо-де-Браге», мы заменили его русской транскрипцией.)

2) КЕПЛЕР (Kepler) Иоганн (1571-1630), немецкий астроном, один из творцов астрономии нового времени. Открыл законы движения планет (законы Кеплера), на основе которых составил планетные таблицы (т.н. Рудольфовы). Заложил основы теории затмений. Изобрел телескоп, в котором объектив и окуляр — двояковыпуклые линзы.

3) СУЛЕЙМАН I КАНУНИ (Suleyman I Kanuni) (в европейской литературе упоминается как СУЛЕЙМАН ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ) (1495-1566), турецкий султан в 1520-66. При нем Османская империя достигла высшего политического могущества. Завоевал часть Венгерского королевства, Закавказье, Месопотамию, Аравию, территории Триполи и Алжира.


Распечатать Распечатать    Переслать Переслать    В избранное В избранное

Другие публикации
  • Первая лекция (Дорнах, 5 сентября 1924 года).
  • Вторая лекция (Дорнах, 7 сентября 1924 года).
  • Третья лекция (Дорнах, 10 сентября 1924 года).
  • Четвёртая лекция (Дорнах, 12 сентября 1924 года).
  • Пятая лекция (Дорнах, 14 сентября 1924 года).
  • Седьмая лекция (Дорнах, 18 сентября 1924 года).
  • Восьмая лекция (Дорнах, 19 сентября 1924 года).
  • Девятая лекция (Дорнах, 21 сентября 1924 года).
  • Десятая лекция (Дорнах, 23 сентября 1924 года).
  • Последняя речь «Обращение в канун Дня Михаила» (Дорнах, 28 сентября 1924 года).
    Вернуться назад


  •  Ваше мнение
    Ваше отношение к Антропософии?
    Антропософ, член Общества
    Антропософ, вне Общества
    Не антропософ, отношусь хорошо
    Просто интересуюсь
    Интересовался, но это не для меня
    Случайно попал на этот сайт



    Всего голосов: 4465
    Результат опроса