Сайт «Антропософия в России»


 Навигация
- Главная страница
- Новости
- Антропософия
- Каталог файлов
- Поиск по сайту
- Наши опросы
- Антропософский форум

 Антропософия
GA > Сочинения
GA > Доклады
Журнал «Антропософия в современном мире»
Конференции Антропософского общества в России
Общая Антропософия
Подиум Центра имени Владимира Соловьёва
Копирайты

 Каталог файлов
■ GA > Сочинения
■ GА > Доклады

 Поиск по сайту


 Антропософия
Начало раздела > GA > Доклады > Эзотерическое рассмотрение кармических связей. Том III

Четвертая лекция (Дорнах, 8 июля 1924 года).


Сегодня хотелось бы ввести некоторые добавочные рассмотрения, которые позволили бы вам более подробно проследить кармические связи в самом Антропософском Движении. То, что я хотел бы сегодня добавить, исходит из того, что в Антропософском Движении имеется две группы людей. Вообще-то я говорил о том, как Антропософское Движение составляется из отдельных конкретных людей. В основных чертах это так, но надо иметь при этом ввиду, что в Антропософском Движении имеется две группы людей. Причем дело с этим обстоит не так-то просто. Нельзя сказать, что здесь все ясно, как на ладони, и нельзя на основании грубо проведенного наблюдения сказать: у одного человека дело, мол, обстоит так, а у другого — этак. Многое, что мне придется сегодня характеризовать, выявляет себя не в обычном полном сознании описываемой личности, а заложено, как и большая часть кармического, в инстинктах, в подсознательном, запечатлевает себя в характере, в темпераменте, в манерах и в действительных поступках.

Отличительной чертой одной группы является то, что принадлежащие к этой группе люди относятся к христианству так, что для них принадлежность к христианству вообще особенно близка их сердцам, и что в их душах живет страстное стремление, будучи антропософами, называть себя в истинном смысле христианином — в том смысле, как они это понимают. Для этой группы это прямо-таки утешение, что может быть в полной мере сказано: «Антропософское Движение — это такое Движение, которое признает Импульс Христа и несет Его в себе». И они испытывали бы угрызения совести, если бы это было иначе. Другая группа, хотя она в своих проявлениях или в проявлениях других личностей людей, входящих в нее, является не менее честнохристианской, но эта группа приходит к христианству, прежде всего отправляясь от другой исходной точки.

Эта группа находит прежде всего удовлетворение в Антропософской Космологии, в развитии Земли из других планетных форм. Находит удовлетворение в том, что Антропософия может сказать о человеке вообще, и уже исходя из этого, приводится совершенно к христианству, но при этом не имеет в такой мере внутренней потребности сердца поставить в центре всего Христа.

Как уже сказано, эти вещи разыгрываются в своей большей части в подсознательном. Кто обладает душевной наблюдательностью, тот сможет в каждом отдельном случае судить правильным образом о соответствующем человеке. Предпосылки же, вызывающие образование этих групп, заложены еще в древние времена. Вы знаете из моего «Тайноведения», что в некое определенное время земного развития души людей как бы распрощались с процессом земного развития, что они сделались тогда обитателями других планет, а затем в течение определенного периода времени, в лемурийскую и атлантическую эпохи, опять спустились на Землю. И мы знаем также, что под влиянием этого факта, когда души спустились обратно на Землю с различных планет: с Юпитера, Сатурна, Марса и т.д., а также с Солнца, — возникли первоначальные мистерии, которые я назвал в своем «Тайноведении» Оракулами. Среди этих душ было, конечно, много таких, которые в силу очень древней кармы имели склонность влиться как раз в то течение, которое потом стало христианским. Мы должны принять во внимание то, что едва только одна треть земного населения исповедует христианство, и что поэтому может быть сказано, что только определенная часть человеческих душ, спустившихся на Землю, имела тенденцию осуществлять импульс развития по направлению к христианству.

Души стали спускаться обратно на Землю в различные времена, и были среди них такие, которые опустились сравнительно рано — в первые времена атлантического развития. Но есть и такие, которые спустились сравнительно поздно и которые имели за собой, можно сказать, продолжительное, предземное, планетарное пребывание. Это такие души, у которых, если вернуться от их теперешнего воплощения к их прежним инкарнациям, сначала к еще одной предыдущей христианской же инкарнации, затем к дохристианским инкарнациям и т.д., а затем сравнительно скоро приходишь к самой ранней ее инкарнации, и тогда приходится сказать: а теперь восходишь к их обитанию на планетах, когда эти души не имели земных инкарнаций.

У других же душ, которые тоже примкнули к христианству, дело обстоит так, что мы можем проследить их далеко на Земле, можем найти много их земных инкарнаций. И после многих дохристианских и даже атлантических инкарнаций эти души погрузились в христианское течение. Такие вещи, о которых я сейчас рассказываю, могут, конечно, привести при всяком их рассудочном рассмотрении ко всевозможным ошибкам. Ибо легко можно прийти к мнению, что те лица, которые, по мнению современной цивилизации, являются особенно способными головами, прошли в прежнем через много инкарнаций. Это вовсе не обязательно так. Но такие лица, которые в современном смысле обладают хорошими способностями — способностями, направленными на житейские дела, — могут оказаться такими, у которых не обнаружится в прошлом большого числа инкарнаций.

Я могу здесь, быть может, напомнить о том, о чем я рассказывал на Учредительном Рождественском Собрании Антропософского Общества, когда я говорил о тех двух индивидуальностях, с которыми связан Эпос о Гильгамеше. Я рассказывал тогда нечто об этих индивидуальностях. У одной из этих индивидуальностей мы имеем дело с наличием небольшого количества предыдущих инкарнаций. Тогда как у другой — мы имеем их много.

Для тех душ, которые сегодня входят в Антропософию, особенно важной является та инкарнация, — независимо от того, были ли еще промежуточные инкарнации, — которая падает, как правило, на промежуток времени в два, три столетия и произошла в течение третьего, четвертого и пятого веков христианской эры, а для некоторых из них и в более позднее время. Мы должны прежде всего рассмотреть переживания душ в это время (для некоторых это откладывается до 7-8 века), а затем это пережитое ими, укрепляется уже в позднейшей инкарнации. Но сегодня я хочу связать возможно точно свое рассмотрение с первой, можно сказать, христианской инкарнацией. Для этих душ большое значение имеет то, как они, на основании своих предрасположений, на основании своих предшествовавших земных жизней, могли подойти к христианству. Видите ли, мои дорогие друзья, этот вопрос потому является прежде всего важным кармическим вопросом, основным кармическим вопросом — в дальнейшем мы будем говорить и о других, так сказать, второстепенных кармических вопросах, — потому что люди приходят в Антропософское Общество (помимо различных второстепенных обстоятельств) как раз через свои самые глубокие внутренние переживания инкарнаций, в особенности как раз через то, что их души пережили в отношении мировоззрений, религиозных исповеданий и т.д. Поэтому в отношении Кармы Антропософского Общества на первый план следует поставить то, что души пережили в отношении познания мировоззрений и религий.

В первые века христианского развития было еще вполне возможно примкнуть, следуя традиции, к тем понятиям, которые имелись со времен основания христианства о Существе Христа, — к познаниям, заключавшимся в том, что Тот, Кто обитал в теле Иисуса, как Христос, рассматривался, как Обитатель Солнца, как Солнечное Существо, до того, как Оно вступило на Землю.

Не следует думать, что христианский мир всегда был в отношении этих вещей таким несведущим, как сегодня. В первые века христианства определенные места в Евангелии, очень отчетливо сформулированные, также понимались в том смысле, что Существо, которое обозначалось как Христос, снизошло в человеческое тело с Солнца. Как это представляли себе в деталях — это не так важно. Но это представление, которое я сейчас охарактеризовал и которое шло так далеко, — это тогда имели. Однако, в ту эпоху, о которой я теперь говорю, было уже менее возможным понять то, что Существо, происходящее от Солнца, сходит на Землю. И в особенности это было трудно представить себе душам, которые вступили в христианство после того, как имели прежде многочисленные земные инкарнации, начиная с атлантических времен. Они не могли представить себе, как это можно называть Христа Солнечным Существом. Как раз те души, которые в своих древних исповеданиях примыкали к Солнечному Оракулу, которые, собственно, уже в атлантические времена почитали Христа и при этом своем почитании взирали на Солнце — эти души (которые по выражению Святого Августина (354-430), прежде чем на Земле было основано христианство, были уже в некотором смысле солнечными христианами), не могли из всей своей духовности найти какое-либо подходящее понимание того, что Христос — это Солнечный Герой. Поэтому они предпочитали, избегая этой интерпретации и без какой-либо Христологической Космологии, придерживаться того, чтобы признавать Христа несомненно за Бога, но как Бога, сошедшего неизвестно откуда и воплотившегося в теле Иисуса.

И поэтому они принимали то, о чем повествуется в Евангелиях, просто исходя из этой предпосылки. Они не могли более поднять свой взор в космические дали, чтобы постичь Существо Христа, — не могли именно потому, что они прежде познавали Христа лишь во внеземных мирах. Так как земные Мистерии, Оракул Солнца, говорили им о Христе всегда как о Солнечном Существе, то они не могли усвоить себе мысли, что этот внеземной Христос стал действительно земным Существом.

Итак, эти души, после того как они прошли через врата смерти, попали в своеобразное положение. Они попали в положение, которое я, выражаясь несколько тривиально, мог бы характеризовать следующими словами: эти христиане в своем посмертном состоянии находились в положении, подобном тому, в каком был бы какой-либо человек, хорошо знавший имя другого человека и, может быть, слышавший много рассказов о нем, но никогда не знавший его самого. И тогда, как раз, может случиться, когда у него нет той опоры, которая служила ему, пока он знал только имя, — тогда может потом произойти нечто такое, что если ему надо будет познать само существо, то его душевное содержание даст осечку в отношении этого явления.

И вот, эти души, о которых я сейчас говорил и которые в древние времена чувствовали свою принадлежность к Солнечным Оракулам, оказались в посмертном состоянии в таком положении, что должны были спрашивать себя: «Да, но где же, собственно, теперь Христос? Мы были у Существа Солнца, мы всегда находили Его здесь, а сейчас мы Его не находим!» А то, что Он на Земле, — этого они не восприняли в те свои мысли и чувства, которые остались у них, когда они прошли через врата смерти. Они находились после смерти в большом неведении относительно Христа, и они жили в таком неведении и во многих отношениях, и вследствие этого, когда в промежуточное время наступила новая инкарнация, они оказались склонными легко присоединиться к тем группам людей, которые в религиозной истории Европы описаны как различные общества еретиков.

И независимо от того, прошли ли они через инкарнацию или нет, они потом появляются в том великом сверхземном собрании, о котором я говорил прошлым утром и которое происходило в первой половине 19-го столетия. Там принимали участие в своего рода сверхчувственном культе, состоявшем в величественных имагинациях, также и эти души, перед духовным взором которых в этом сверхземном культе возникала в могучих имагинациях Солнечная Тайна Христа. Тем самым ставилась задача привести эти души, которые до известной степени, как мы уже указывали, зашли в тупик со своим христианством, хотя бы с помощью образов привести их — прежде чем они снова спустятся на Землю — ко Христу, которого они хотя и не совсем потеряли, но все же утратили настолько, что Он в их душах затопился потоками сомнения и неуверенности.

Затем эти души вели себя несколько своеобразно. Они, правда, не впали в еще большую неуверенность благодаря этим имагинациям, — они получили уже некоторое удовлетворение во время своей жизни между смертью и новым рождением, а также избавление от некоторых сомнений. Но у них еще оставалось некоторое воспоминание о том, что ими была неправильным образом постигнута Мистерия Голгофы в Ее Космическом Аспекте и, значит, в отношении Христа. И вот у них, во внутреннейшем их существе, осталось чувство огромной теплоты и преданности к христианству и сохранился подсознательный смутный отблеск тех величественных имагинаций.

И все это слилось у них в стремление стать истинным христианином. И затем, когда они опять спустились на Землю в конце 19-го столетия или на рубеже 19-го и 20-го столетий, то они не могли чувствовать себя иначе, как приверженцами Христа, ибо в своем предыдущем воплощении, в века раннего христианства, они восприняли Христа своим чувством, хотя и без космического понимания Его. Но впечатления, которые они получили от имагинаций в своей доземной жизни, остались у них как неопределенное чувство томления, стремления.

Поэтому им было трудно освоиться с Антропософским Мировоззрением, поскольку это Антропософское Мировоззрение начинает с рассмотрения Космоса и только затем переходит ко Христу. Почему же им было это трудно? Им было это трудно по той простой причине, что для них вопрос — что такое Антропософия? — вставал совсем иным образом. Поставим перед собой вопрос: Что же такое Антропософия в своей деятельности?

Да, мои дорогие друзья, если вы воспримете все те чудесные величественные имагинации, которые были явлены в своего рода сверхчувственном культе в первой половине 19-го столетия, и переведете их в человеческие понятия — то вы и имеете Антропософию.

Для ближайшего более высокого уровня переживания, для ближайшего духовного мира, из которого человек спускается в земное существование, Антропософия была там, в первой половине 19-го столетия. Антропософия была не на Земле, а была там. И если теперь взирают на Антропософию, то взирают в направлении первой половины 19-го столетия. Совершенно определенно видят ее там. Да, уже в конце 18-го столетия видна она там.

Видите ли, люди могут иметь следующее переживание. Был такой человек, который однажды попал в своеобразное положение. Один из его друзей поднял вопрос о великой загадке человеческого земного существования, но этот его друг был несколько запутан в «окантовке» Кантовской философии. Поэтому все выливалось у него в абстрактно-философских понятиях. Другой же не мог удовлетвориться таким кантовским мышлением. Все это вызвало в его душе вопрос: как связаны друг с другом у человека разум и чувственность? И вот тогда ему приоткрылись, я не сказал бы «врата», а «шлюзы», через которые на одно мгновение в его душу проник свет из тех областей Вселенной, в которых разыгрывались эти могучие имагинации. И вот тогда нечто, что проникло в его душу, не через врата и даже не через окна, а через щели, и будучи там переведено в миниатюрные образы, появилось на свет как «Сказка о зеленой змее и прекрасной Лилии». Ибо этот человек, о котором я говорю, был Гете.

То, что появилось как «Сказка о зеленой Змее и прекрасной Лилии» — это миниатюрные образы, маленькие отображения, часто даже прехорошенькие. Поэтому не должно казаться особенно удивительным то, что когда надо было дать Антропософию в художественных образах, то довелось опять прибегнуть к имагинациям. И мои «Врата Посвящения» по своей структуре схожи со «Сказкой о зеленой Змее и прекрасной Лилии», хотя по содержанию они совсем иные.

Видите ли, дело обстоит так, что через то, что произошло внешне, мы можем проникнуть взором и в более глубокие связи. Каждый, кто сколько-нибудь имел дело с оккультными фактами, знает, что то, что происходит на Земле, есть, в основном, отражение того, что еще много раньше разыгрывалось в духовном мире — правда, в несколько ином виде, ввиду отсутствия вмешательства определенных ДУХОВ ПРОТИВОДЕЙСТВИЯ, ДУХОВ ПРЕПЯТСТВИЙ, которых нет в духовном мире. Но оно произошло вначале в духовном мире.

И те души, которые собирались спуститься в земное существование в конце 19-го или в начале 20-го столетия — а точнее, на рубеже обоих столетий, — они принесли с собой и некое стремление, правда подсознательно, ознакомиться также с космологией и тому подобным, узреть мир также с Антропософской точки зрения. Но воспламененность их душ в отношении Христа была прежде всего так велика, что они ощущали бы угрызения совести, если бы то, к чему они чувствовали себя привлеченными во время их доземного существования, как к Антропософии, не оказалось бы при встрече с ней проникнутым Христовым Импульсом. Такова одна группа (в общих чертах, конечно).

Другая же группа жила иначе. Эта другая группа, когда ей предстояло спуститься к ее современной инкарнации, не имела еще, можно сказать, той усталости от язычества, какую уже имели те души, о которых я говорил ранее. По сравнению с ними, они прожили сравнительно более короткое время на Земле, имели меньшее количество инкарнаций. За время этих немногих инкарнаций они преисполнили себя теми могучими импульсами, которые можно получить как раз тогда, когда стоишь в очень живом общении с многочисленными языческими богами в течение ряда земных жизней, и эта связь продолжает оказывать свое воздействие в позднейших инкарнациях. Среди них были и такие души, которые в первые века христианства еще не чувствовали усталости от древнего язычества и в которых еще сильно продолжали действовать древние импульсы, хотя сами они более или менее склонялись к христианству, которое тогда еще медленно вырабатывалось из язычества.

Эти души воспринимали тогда христианство преимущественно душой, пронизанной интеллектом, и всегда при участии интеллекта. Они много размышляли о научном мышлении. Это могли быть и сравнительно простые люди — люди простых земных занятий и положений, — но они при этом много думали. Опять-таки, неважно, следовала ли за этим какая-нибудь промежуточная инкарнация. Она могла бы, конечно, кое-что изменить, но существенно то, что когда эти души проходили через врата смерти, то они могли взирать на Землю так, что христианство, собственно, представлялось им как нечто такое, во что им надо еще только врасти. Ибо они еще мало устали от древнего язычества, ибо они несли в своих душах еще сильные импульсы от древнего язычества. Они как бы еще дожидались того времени, чтобы стать истинным христианином.

Как раз те люди, о которых я говорил восемь дней тому назад как о тех, которые вели борьбу с язычеством, будучи на стороне христиан, сами принадлежали к таким душам, которые несли в себе еще много языческого, много языческих импульсов и, в сущности, ждали еще того, чтобы стать истинными христианами. Когда эти души прошли врата смерти, вступили в духовный мир, провели там жизнь между смертью и новым рождением, а затем в первой половине 19-го столетия или немного раньше предстали перед теми могучими, исполненными Божественной Силы имагинациями, тогда они узрели, извлекли из этих имагинаций чистые импульсы, побуждающие их к работе, деятельности. Эти импульсы они приняли, преимущественно, в свою волю. И можно сказать: если направить свой оккультный взор на то, что несут в своей воле эти души, то и сегодня в этой воле еще часто оказывается отпечаток тех могучих имагинаций.

Но такие души, вступающие с таким настроением в земную жизнь, имеют прежде всего потребность — то, что они пережили в земном бытии при их работе над кармой, как имеющее для них руководящее значение, пережить опять и здесь таким образом, как это надлежало в земных условиях. Духовная жизнь в первой половине 19-го столетия так протекала для душ первого рода, для первой группы душ, что они, исходя из глубокой душевной потребности, стали участниками того сверхчувственного культа. Но при этом они пришли в состояние, так сказать, некоторой смутности, так что при нисхождении на Землю у них остались лишь неясные воспоминания, к которым, однако, затем смогла примкнуть — путем уразумения — преображенная в земных условиях Антропософия.

Тогда как у другой группы это было, как обретение снова решения, принятого этими душами, которые все еще не были достаточно утомлены язычеством, но которые, вместе с тем, находились в ожидании возможности стать, в результате надлежащего развития, христианами.

Это было так, как если бы они вспомнили о своем решении, принятом ими в первую половину 19-го столетия: все то, что предстояло тогда перед ними в могучих образах, перенести вниз на Землю, преобразовать в земные формы. Как раз тогда, когда мы взираем на какого-нибудь такого антропософа, который прежде всего несет в себе импульс к деятельной работе в Антропософии, — как раз среди таких антропософов мы находим души этого второго, описанного нами рода. Оба типа очень ясно отличаются друг от друга.

Но, дорогие друзья, теперь вы, пожалуй, скажете: Да, все это, что там ни говори, конечно, объясняет нам многое из Антропософского Общества, но становится боязно и жутко, когда подумаешь, что же там еще дальше последует, когда видишь, что получаешь разъяснения о вещах, из неведения о которых не очень хочешь быть вырванным. Что же, придется нам теперь подумать: к какому из двух типов мы относимся?

На это должен быть дан совершенно определенный ответ. Ответ, который должен быть дан, таков: если бы Антропософское Общество было чем-то, содержащим в себе лишь некое теоретическое учение или, может быть, какое-то исповедание тех или иных людей, относящихся к космологии или к христологии и т.д., — если бы оно было в своем существе этим, то оно, поистине, не было бы тем, чем оно должно быть по замыслу тех, кто стоит у его первоисточника. Антропософия должна действительно стать тем, что сможет преобразовать жизнь настоящего антропософа, что сможет перенести в духовное то, что сегодня оказывается возможным переживать только в его бездуховных изживаниях.

Я спрашиваю вас: действует ли очень плохо на ребенка, если ему в определенном возрасте даны разъяснения относительно определенных вещей? До известного возраста дети не знают французы ли они, немцы или норвежцы или итальянцы, по крайней мере, всякие вопросы о том, кто они такие, не имеют для них большого значения. Они об этом ничего не знают. Вам ведь не приходилось встречаться с грудными младенцами-шовинистами, да и среди трехлетних детей едва ли можно найти шовинистов. Лишь по достижении определенного возраста начинают осознавать: ты — немец, ты — француз, ты англичанин, ты — голландец и т.д. Разве не естественным образом люди в свое время вживаются в эти вещи. Разве говорят, что это недопустимо, чтобы подростком узнать, что ты поляк или француз, немец или русский. К этому привыкли. Это рассматривается как нечто, само собой разумеющееся. Так это обстоит в области внешней чувственной жизни.

Но Антропософия должна поднять всю человеческую жизнь на более высокий уровень. Надо научиться по-иному переносить то, что является для кого-нибудь шоком в жизни внешних чувств, да еще если это неправильно понимать. И в числе того, что мы должны научиться познавать, находится как раз то, что мы должны взрастить в себе самопознание: узнать, к какому из этих двух типов ты принадлежишь. Благодаря этому для человека создается, так сказать, подоснова для правильного включения в его жизнь других кармических влияний. И поэтому должно было быть дано до некоторой степени, как первое указание, то, каким образом, в соответствии с каким родом предопределения следует поставить себя по отношению к Антропософии, ко всей Христологии и к пассивному или активному участию в Антропософском Движении.

Конечно, между обоими типами существуют и переходные. Но эти последние обуславливаются тем, что то, что переходит из предшествовавшей инкарнации в современную, пронизывается еще воздействием, исходящим от еще более ранних инкарнаций. Особенно часто это имеет место у душ второй группы. У них просвечивает еще много такого, что происходит из чисто языческих инкарнаций. Поэтому они имеют вполне определенную склонность сразу же воспринять Христа так, как Он, собственно, и должен восприниматься: как Космическое Существо. То, что я здесь сейчас говорю, имеет значение не столько для рассмотрения в плане идей, но, главным образом, для практической жизни. С обоими этими типами можно гораздо лучше ознакомиться не по их мыслям, ибо абстрактные мысли не имеют большого значения для человека: человека можно много лучше понять по характеру его конкретных поступков в жизни. Тогда, например, можно найти такие переходные типы от одной группы к другой, которые часто встречаются среди тех — личное при этом, конечно, всегда исключается, кто никак не может поступить иначе, как вносить в Антропософское Движение привычки внеантропософской жизни, кто совсем не склонен принимать Антропософское Движение за нечто особенно важное — для них характерно то, что они в Антропософском Движении много ругают антропософов.

Как раз среди тех, кто много поясняет, каково положение в самом Антропософском Движении, а в особенности отдельных лиц, ругают всякие мелочи — можно найти такие переходные типы. В этом случае оба импульса — первой и второй групп — недостаточно сильны.

И поэтому мы должны во всяком случае, даже если это иногда оказывается исследованием в области своей совести, исследованием своего характера и совести, — мы должны изыскать возможность в жизни углубить Антропософское Движение, приступив к тому, чтобы продумать мысль о том, как мы принадлежим своим сверхчувственным существом к этому Антропософскому Обществу, к Антропософскому Движению?

Через это воспоследует постепенно все усиливающееся одухотворенное постижение Антропософского Движения. Тогда то, за что борются теоретически и что может исходить не из особенной глубины, если борются за это лишь теоретически — тогда это применяют в жизни. Такое применение в жизни оказывает сильное влияние, если поставить себя в жизни в соответствии со сказанным, когда кто-нибудь много рассуждает о карме, говоря о том, что это так-то и так-то вознаграждается или карается при переходе из одной жизни в другую — это может и не стать для него особенно прискорбным. Но когда дело становится связанным, так сказать, с собственной плотью, когда дело идет о том, чтобы эту свою внешнюю инкарнацию осуществить в жизни сообразно совершенно определенному сверхчувственному качеству, заложенному в основе этой инкарнации, тогда все это становится уже более близким и ощутимым для собственного существа. И углублением человеческого существа должно стать то, что мы вносим, как Антропософию, в земную жизнь, в земную цивилизацию.

Но, мои дорогие друзья, это было как некоторое интермеццо в наших рассмотрениях, которые мы продолжим в ближайшую пятницу.


Распечатать Распечатать    Переслать Переслать    В избранное В избранное

Другие публикации
  • Первая лекция (Дорнах, 1 июля 1924 года).
  • Вторая лекция (Дорнах, 4 июля, 1924 года).
  • Третья лекция (Дорнах, 6 июля, 1924 года).
  • Пятая лекция (Дорнах, 11 июля 1924 года).
  • Шестая лекция (Дорнах, 13 июля 1924 года).
  • Седьмая лекция (Дорнах, 28 июля 1924 года).
  • Восьмая лекция (Дорнах, 1 августа 1924 года).
  • Девятая лекция (Дорнах, 3 августа 1924 года).
  • Десятая лекция (Дорнах, 4 августа 1924 года).
  • Одиннадцатая лекция (Дорнах, 8 августа 1924 года).
    Вернуться назад


  •  Ваше мнение
    Ваше отношение к Антропософии?
    Антропософ, член Общества
    Антропософ, вне Общества
    Не антропософ, отношусь хорошо
    Просто интересуюсь
    Интересовался, но это не для меня
    Случайно попал на этот сайт



    Всего голосов: 4397
    Результат опроса