Сайт «Антропософия в России»


 Навигация
- Главная страница
- Новости
- Антропософия
- Каталог файлов
- Поиск по сайту
- Наши опросы
- Антропософский форум

 Антропософия
GA > Сочинения
GA > Доклады
Журнал «Антропософия в современном мире»
Конференции Антропософского общества в России
Общая Антропософия
Подиум Центра имени Владимира Соловьёва
Копирайты

 Каталог файлов
■ GA > Сочинения
■ GА > Доклады

 Поиск по сайту


 Антропософия
Начало раздела > GA > Доклады > Эзотерическое рассмотрение кармических связей. Том II

Вторая лекция (Дорнах, 12 апреля 1924 года).


Сегодня мне несколько затруднительно дать продолжение того, что было сообщено здесь в последних антропософских лекциях, так как сегодня появилось так много друзей, которые не присутствовали на предшествовавших лекциях о наблюдениях над кармическими закономерностями. Но, с другой стороны, было бы нехорошо сегодняшнюю лекцию посвятить чему-либо новому, о чем можно было бы говорить с самого начала, ибо сказанное в предыдущих лекциях требует некоторых дополнений, которые и следует сделать сегодня, поэтому нашим друзьям, появившимся здесь сегодня, придется перетерпеть, может быть, некоторые трудности, связанные с пониманием того, что я скажу сегодня и что, не внешне, но внутренне примыкает к содержанию моих предшествовавших лекций. Итак, сегодня я должен дать продолжение предшествовавших лекций. Ведь вовсе не было предусмотрено, что сегодня здесь появится так много друзей, что, впрочем, с другой стороны, может вызвать только удовлетворение.

В наших последних лекциях здесь шла речь о конкретных кармических закономерностях, о которых можно сообщать не ради чего-либо сенсационного относительно следующих друг за другом земных жизней людей, но всегда только ради того, чтобы постепенно прийти к действительно конкретному пониманию тех закономерностей судьбы, которые осуществляются в человеческой жизни. В своих лекциях я просто изображал следующие друг за другом земные жизни, как их можно наблюдать, прежде всего, у исторических личностей, делая это с той целью, чтобы отсюда проистекало понимание — чего, разумеется, не так-то легко достигнуть — того, как одна земная жизнь человека оказывает свое воздействие на другую, последующую. При этом надо всегда не упускать из виду то, что после нашей дорнахской Рождественской конференции в антропософское движение была внесена новая черта. И вот об этой черте я хотел бы сегодня совсем коротко сказать пару слов.

Вы знаете, мои дорогие друзья, что после 1918 года внутри Антропософского Общества выступили всевозможные чаяния, начинания. Они были вполне определенного происхождения. Когда было основано Антропософское Общество, то речь шла о том, чтобы, исходя из руководящего оккультного импульса, действительно поставить следующий вопрос: Будет ли развиваться дальше это Антропософское Общество благодаря тем силам, которые дотоле смогли обрести его члены? И это могло быть испытано на деле только таким образом, что я сам, бывший до того генеральным секретарем Немецкой секции Теософского Общества, руководителем антропософского движения внутри Теософского Общества, не взял на себя руководство образовавшимся тогда Антропософским Обществом. Ибо я хотел увидеть, как будет развиваться это Антропософское Общество, исходя из своих собственных сил.

Видите ли, мои дорогие друзья, это было бы нечто совсем другое, если бы я тогда захотел взять на себя руководство Антропософским Обществом, подобно тому, как я заявил об этом на нашей Рождественской конференции. Ибо, конечно, тогдашнее Антропософское Общество должно было бы стать чем-то совсем другим, если бы оно руководилось мною, а не другими лицами. Были некоторые основания для того, чтобы Антропософское Общество действовало тогда без моего руководства, которое могло бы оказать ему помощь. И если вы спросите свои сердца, то вы признаете, что если бы я тогда взял на себя руководство Антропософским Обществом, то совершились бы некоторые вещи, которые без этого остались в действительности неосуществленными, и которые даже встретили сопротивление со стороны антропософов, когда они были осуществлены вне Антропософского Общества. А затем, с 1918 года наступило то время — во время войны, разумеется, было не слишком много возможностей развертывать антропософскую активность по всем направлениям, — наступило такое состояние, когда это оказалось возможным. И если бы я тогда сказал, что то или другое не следует делать, то сегодня, конечно, с упреком говорили бы: вот если бы нам дозволено было предпринять, осуществить то или другое, то какие цветущие антропософские предприятия мы повсеместно имели бы теперь. Вот почему, во все времена, всегда существовал такой обычай, что руководители какого-либо оккультного движения дозволяли тем людям, которые этого хотели, испытать свои собственные возможности и убедиться в том, что получается в результате; только путем переживания таких фактов они единственно могут прийти к убеждениям, отвечающим истине. Так должно было произойти и в данном случае. И все это привело к тому, что потом, начиная с 1918 года, враждебность к антропософии возросла до той степени, с какой она обнаруживается сегодня. Ибо до 1918 года с такой враждебностью мы не встречались. Само собой разумеется, мы имели тогда отдельных противников, но они обращали на нас не слишком много внимания, и нам в свою очередь можно было не принимать их особенно во внимание. Но после 1918 года число наших врагов неизмеримо возросло. И последствием этого нынешнего положения вещей является то, что из-за враждебных выступлений для меня, например, стало невозможным читать дальше публичные лекции в Германии. Всего этого никак нельзя упускать из виду. Современное антропософское движение должно замечать все это со всей отчетливостью, ибо не удастся продвинуться вперед, работая впотьмах.

Вспомним, что антропософами предпринимались самые различные попытки; в особенности старались они быть, так сказать, «научными», совсем понятными для людей, приноравливаясь к их характеру. Казалось, почему бы тем ученым, которые тоже причастны нашему Обществу, не выступать в научной, общепонятной форме? Но как раз это особенно разъяряло врагов. Ибо, если мы говорили: то или это можно, мол, доказать научно, — то они, с их претензиями на научность, естественно, приходили в ярость. Это надлежит вполне уяснить себе. Ничто более так не приводило в ярость противников, как то, что на те же темы, о которых они говорят сами, хотят говорить тем же самым способом, как и они, но только с некоторым «внедрением» антропософии. Как раз это внедрение и было тем, что повлекло за собой образование такого множества врагов антропософии. Предавались также иллюзии, что, мол, люди различных религиозных исповеданий, церквей, как-нибудь приблизятся к антропософии, если им говорить о ней так и то, как и что они сами говорят. Но это вызвало лишь враждебные обвинения в том, что антропософия, мол, стремится «внедриться» и сюда. Поистине, те, кто предается этой иллюзии, очень сильно грешат против жизненных условий антропософии.

Так вот, все это, что произошло в области антропософской деятельности, должно теперь, после Рождественской конференции, принять совсем новый характер. И те, кто обращает внимание на тот новый род и способ, как ныне выступают антропософы здесь, в Дорнахе, как они выступают в Праге, в Штутгарте, — они могут заметить совсем новые импульсы, установки, также и в отношении врагов антропософии. Ибо если антропософы хотят выступать научно в обычном смысле этого слова, а этого, к сожалению, еще хотят многие, тогда это превращается в предпосылку того, что с противниками антропософии можно вести дискуссию. Однако если вы обратитесь к тем моим лекциям, которые читаются здесь или которые были прочитаны в Праге, обратитесь к той лекции, которая совсем недавно было прочитана в Штутгарте, то разве вы сможете хотя бы одно мгновенье поверить в то, что о содержании этих лекций можно дискутировать с врагами антропософии. Само собой разумеется, что невозможно дискутировать с каким-либо человеком, пропитанным современной цивилизацией, о том, что душа Халифа Муавии, перевоплотившись, превратилась в душу президента Вудро Вильсона!

Итак, теперь всему антропософскому движению присущ тот новый характер, который требует не иного, как со всей серьезностью, наконец, проникнуться правилом отказа от каких бы то ни было дискуссий с противником. Если бы для доказательства этого еще требовалось привести аргументы, то недостатка в последних не было бы. Необходимо, наконец, постичь то, что в отношении противников антропософии речь может идти только об указании на их клеветнические и лживые утверждения. Никак нельзя больше предаваться иллюзиям, что с ними можно дискутировать о таких вещах, которые можно почерпнуть из сообщений современной духовной науки. Этим вещам надлежит распространяться среди людей только благодаря их собственной силе и власти. Человек не может получить к ним доступа путем рассуждений.

Это есть как раз то, что ныне, после нашей Рождественской конференции, является установкой антропософского движения и что все больше и больше должны усваивать члены нашего Общества. Так должно быть уже потому, что отныне антропософскому движению надлежит развиваться таким образом, чтобы считаться только с тем, чего хочет от него духовный мир.

ПОСМЕРТНАЯ ЖИЗНЬ ДУШ БЕКОНА И КОМЕНСКОГО 

Как раз исходя из этой точки зрения, я излагаю различные наблюдения над кармическими закономерностями. И те из вас, которые уже были здесь на моих лекциях о карме или же слушали мою последнюю лекцию в Штутгарте, они могут вспомнить, что я пытался показать, как те самые индивидуальности, которые в VIII и IX веках христианской эры были при дворе Гарун аль Рашида, прошли затем после смерти дальнейшее развитие в различных направлениях, и это сыграло известную роль в отношении их последующих перевоплощений. В то время, которое мы называем временем тридцатилетней войны, или немного ранее этого времени, мы встречаем, с одной стороны, индивидуальность ГАРУН АЛЬ РАШИДА, перевоплотившейся в англичанина БЭКОНА ВЕРУЛАМСКОГО, а с другой стороны, находим в АМОСЕ КОМЕНСКОМ *) перевоплощение той индивидуальности, которая, как великий организатор, жила при дворе Гарун аль Рашида, не выступая тогда как Посвященный, но будучи тем не менее перевоплощением древнего Посвященного. Эта индивидуальность, снова воплотившаяся в Амосе Коменском, действовала больше в Центральной Европе. Из этих двух течений, восходящих к Бэкону Веруламскому и к Амосу Коменскому, влилось многое в духовную (умственную) сферу цивилизации нового времени. Таким образом, в духовной сфере цивилизации нового времени ожил переднеазиатский Восток послемагометова времени, благодаря, с одной стороны, перевоплощению Гарун аль Рашида в Бэкона Веруламского, а с другой стороны, великого советника Гарун аль Рашида — в Амосе Коменском.

Подчеркнем то, что развитие человека происходит не только тогда, когда он живет здесь, на Земле, но что общественное развитие людей имеет место также во время между их смертью и новым рождением. Таким образом, можно сказать: как Бэкон, так и Амос Коменский, после того как они упрочняли, хотя и с двух разных сторон, арабизм в европейской цивилизации, — они после своей смерти вступили в жизнь между смертью и новым рождением. Там оба они, как Бэкон, так и Амос Коменский, пребывали совместно с различными душами, которые жили на Земле несколько позднее их обоих и умерли в XVII веке. Затем эти различные души после своей посмертной жизни в духовном мире снова воплотились в XIX столетии; это были именно те души, которые перед этим своим новым воплощением пережили в духовном мире совместное пребывание с душами Бэкона и Амоса Коменского.

Это были такие души, которые по преимуществу собрались, с одной стороны, вокруг души Бэкона, как задававшей им тон, а с другой стороны — такие души, которые собрались вокруг Амоса Коменского. И если не упускать из виду то, что говорить об этих вещах я могу только в образных выражениях, то можно все-таки заметить, что и при совсем других условиях, существующих в духовном мире по сравнению с земными, люди, переживающие там время между смертью и новым рождением, испытывают, так сказать, приверженность к кому-либо и потребность в водительстве. И такие индивидуальности, как воплотившиеся в Бэконе Веруламском и Амосе Коменском, оказывают свое дальнейшее влияние на людей не только благодаря тому, что они совершили здесь, на Земле, а также не только посредством сочинений, оставшихся от Бэкона и от Амоса Коменского, и, наконец, не в силу традиции, продолжающей жить здесь, на Земле. Но эти ведущие духи оказывают свое воздействие также таким образом, что они могут, находясь после своей смерти в духовном мире, насадить зачатки чего-то совсем особенного в те души, которые были там вместе с ними и которым надлежало затем снова воплотиться на Земле. Это и произошло с душами тех людей XIX столетия, которые во все время их предземного бытия впали в зависимость от одного из этих двух духов — развоплощенного Амоса Коменского или же развоплощенного Бэкона.

И тут, желая все больше и больше вводить вас в то, как конкретно действует карма, я хочу обратить ваше внимание на две личности XIX столетия, имена которых известны большинству людей: одна из этих личностей в своей предземной жизни испытала особенно сильное влияние со стороны Бэкона, а другая — со стороны Амоса Коменского.

О ШЕКСПИРЕ, БЭКОНЕ, ЯКОБЕ БЕМЕ 

Когда мы рассматривали фигуру Бэкона и его земную жизнь, как английского лорд-канцлера, а также то место, которое он занимает в истории земной цивилизации, то мы должны сказать: он действовал так, что можно проследить, что за ним, за его действиями стоял некий Посвященный. Есть долгий, большой спор насчет Бэкона и Шекспира, и то, как он ведется литературоведами, ссылающимися на внешние свидетельства, является не чем иным, как необычайным пустословием. Ибо приводятся всевозможные аргументы, которые, например, должны «доказать», что не актер ШЕКСПИР написал свои драмы, но что их мог написать лишь философ и канцлер Бэкон и т.п.

Все эти попытки, прибегая к внешним свидетельствам, отыскать сходство между способом мышления, обнаруживающимся в драмах Шекспира, и тем, который выступает в философских трудах Бэкона, есть, собственно, всего лишь пустословие. Ибо истина заключается в том, что в то время, когда Бэкон, Шекспир, ЯКОБ БЕМЕ 1) и еще один четвертый человек свершали свои деяния, то их всех инспирировал один и тот же Посвященный. Отсюда проистекает родство их творений между собой, ибо фактически они восходят к одному и тому же источнику. Этот Посвященный проявлял себя и во внешних действиях, но главное — то, что из него исходили такие могущественные силы, что из его инспирации, собственно, проистекают и философские труды Бэкона, и драмы Шекспира, и сочинения Якоба Беме, а также еще сочинения иезуита ЯКОБА БАЛЬДЕ. Если это иметь в виду, то тогда можно узреть в философе Бэконе представителя весьма широкого духовного течения целой эпохи.

Если захотеть конкретно представить себе то, что может стать из души, которая в течение двух столетий своей предземной жизни полностью находилась под влиянием умершего Бэкона, тогда можно также проникнуть в тот род и способ, каким изживал себя Бэкон после своей смерти. В будущем будет признана важность такого подхода к истории человечества, когда станут изучать действия людей, живших на Земле, не только вплоть до их смерти, но также — их посмертные деяния в духовном мире, где они в силу своей духовной значимости продолжают оказывать свое влияние на другие находящиеся там души, которые затем нисходят на Землю.

Эти вещи, конечно, могут шокировать людей настоящего времени. Тут я позволю себе привести, в качестве своего рода интермеццо, одно личное воспоминание. Однажды я стоял у входа в вокзал одного из небольших немецких университетских городов; вместе со мной был один врач, известный врач, много занимавшийся оккультизмом. Он был пылким человеком и, будучи преисполнен энтузиазма, воскликнул, может быть слишком громко, обращаясь ко мне так, что его могли услышать и многие окружающие: «Я пришлю Вам биографию РОБЕРТА БЛЮМА 2), но только она начинается с момента его смерти». Это было сказано так громко, что можно было заметить, как были шокированы окружающие. Еще и сегодня нельзя без дальнейших пояснений сказать людям: «Я пришлю Вам биографию одного человека, но она начинается только с момента его смерти».

Кроме этой двухтомной биографии Роберта Блюма, которая начинается не с его рождения, но с его смерти, еще слишком мало сделано в этом направлении, а именно, в составлении описаний жизни людей после их смерти. Обычно начинают с рождения человека и заканчивают его биографию его смертью.

Так вот, для реального хода истории человечества чрезвычайно важным оказывается как раз то, что именно делает человек после своей смерти, — как он свои переживания того, что он содеял на Земле, преобразовывает, переводит на духовный язык, а затем сообщает душам людей, собирающимся вокруг него. И если не прозревать также и эту сторону жизни людей, тогда никак не понять процесса дальнейшего развития какой-либо исторической эпохи.

Для меня дело заключалось в том, чтобы достигнуть лицезрения тех индивидуальностей, которые были вокруг Бэкона после его смерти. Вокруг него собрались такие индивидуальности, которые в последующее время родились как будущие естествоиспытатели, но были также и индивидуальности будущих историков. И когда изучаешь влияние умершего Бэкона на эти души, то замечаешь, как то, что он учредил в своей земной жизни, а именно материализм, то есть исследование лишь мира внешних чувств — все другое ведь было для него лишь «идолом» прошлых времен, — замечаешь, как он в своем посмертном существовании переводит это на духовный язык и притом самым радикальным образом. Таким образом, те души, которые были около умершего Бэкона в духовном мире, получили от него такие импульсы, которые приводили их к тому, чтобы после своего очередного нисхождения на Землю признавать за факты только то, что может быть воспринято внешними чувствами.

ЛЕОПОЛЬД ФОН РАНКЕ 

Может быть, то, что я так просто излагаю вам, побудит вас с легкостью сказать: это — гротеск. Но действительно, среди этих душ, о которых я сейчас говорю, были также и такие, которые в силу своего предрасположения, обретенного ими в их прошлой земной жизни, должны были стать в своем новом воплощении именно историками. Одна из них была наиболее значительной среди прочих уже в той предземной жизни между смертью и новым рождением. Все эти души под влиянием импульса, исходившего от Бэкона, говорили: теперь больше нельзя так писать историю, как писали ее прежние историки, изучавшие идеи и закономерности их осуществления; теперь надлежит исследовать реальные факты.

Так вот, я спрошу вас: что это значит — обращаться в истории к реальным фактам, пользоваться только ими? Ведь самым важным в истории являются намерения людей, а они — вовсе не реальные факты, в смысле возможности восприятия их внешними чувствами. За неимением возможности коснуться сейчас воплощений всех этих душ, ограничимся рассмотрением лишь той души, которая, будучи в своем предземном существовании учеником Бэкона, затем опять появилась на Земле как один из крупнейших историков XIX столетия, а именно как ЛЕОПОЛЬД ФОН РАНКЕ 3) (1795-1886).

Какова была основная установка Леопольда фон Ранке, как историка? Основным положением Ранке, как историка, было следующее: историю можно писать только на основании того, что сохранилось, что может быть прочитано в архивах; вся история должна быть почерпнута только из архивных документов, из их изучения и сопоставления.

Хотя Ранке был немецким протестантом, но это никак не сказывалось на его чувстве действительности; как историк, он писал объективно, то есть с объективностью архивиста. Так была им написана история пап, являющаяся наилучшей из всех историй пап, которые вообще могут быть написаны, исходя из архивной точки зрения. Но, тем не менее, читая сочинение Ранке, всегда испытываешь некоторое раздражение, собственно, даже ужасное раздражение. Ибо то, что думал этот господин, сохранивший вплоть до престарелого возраста подвижность и отзывчивость, а именно то, что можно написать историю, сидя в архивах и изучая сохранившиеся дипломатические документы, приводит лишь к своего рода пустословию. Ибо та история, которую писал Ранке, ни в какой мере не есть действительная история. Но это есть такая история, которая считается только с фактами мира внешних чувств, а для Ранке такими фактами являются лишь архивные документы.

Таким образом, под углом зрения, которому доступна также внеземная жизнь, можно достичь понимания того, — почему Ранке стал именно таким, каким он был.

ШЛОССЕР 

А теперь в наших наблюдениях обратимся к Амосу Коменскому, который тоже оказывал влияние на волю человеческих душ, которые затем низошли на Землю. И подобно тому, как Леопольд фон Ранке был наиболее значительным посмертным учеником Бэкона, так и ШЛОССЕР 4) (1776-1861) был наиболее значительным посмертным учеником Амоса Коменского.

И если вы возьмете сочинения Шлоссера, просмотрите написанную им историю, тогда вы заметите основную установку Шлоссера, последовательно проводимую им в его сочинениях: повсюду говорит моралист, — тот, который хочет своим изложением захватить человеческие сердца, который хочет растрогать эти сердца. Зачастую это ему плохо удается, так как его изложение отличается педантичностью, что не слишком подходит при обращении к человеческим сердцам. Но, тем не менее, Шлоссер взывает к человеческим сердцам, так как он был в своем предземном существовании учеником Амоса Коменского, и тогда воспринял то, что заключалось в Амосе Коменском, что было столь характерным для особенного духовного склада Амоса Коменского.

Подумайте о том, что Амос Коменский пришел ведь из мира магометанства. В нем было нечто совсем другое, чем у тех духов, которые примкнули к Бэкону. И, тем не менее, в своем воплощении как Амос Коменский, он тоже обращался к реальному внешнему миру, то есть к миру внешних чувств. Отсюда проистекает его постоянное требование вести все воспитание на основе прежде всего наглядности. Он требовал обращаться прежде всего к восприятиям внешних чувств, особенно подчеркивал их значение, но при этом — иначе, чем Бэкон. Ибо Коменский в то же самое время был одним из тех, кто в страшные годы тридцатилетней войны самым живым образом придерживались чаяний на наступление так называемого «тысячелетнего царства». Он был тем, кто в своем сочинении «Пансофия» изложил всеобъемлющие идеи, и кто таким образом стремился с ударной силой действовать в отношении воспитания и обучения людей. Отзвук этого еще действовал в Шлоссере, внутри его существа.

Я коснулся этих двух фигур, Ранке и Шлоссера, с целью показать вам, как то, что выступает в человеке как духовное творческое начало, может быть понято только при обращении к наблюдениям также и надземной жизни людей. Только тогда это становится доступным пониманию так же, как и многое другое, — а именно при рассмотрении повторных земных жизней.

КОНРАД ФЕРДИНАНД МЕЙЕР 

Те наблюдения над кармическими закономерностями, которые я изложил вам в этих лекциях, показывают, каким знаменательным образом происходит переход от одного воплощения к другому, и я привел эти примеры с той целью, чтобы вы затем могли подумать о своей собственной карме, о том роде и способе, как она осуществляется. А теперь, прежде чем погрузиться в рассмотрение того, как переходят от одного воплощения в другое добро и зло, как они действуют и какое действие оказывают болезни и т.п., надо сперва еще бросить взгляд на то, как переходит из одного воплощения в другое то, что затем наступает в собственно духовной жизни современного цивилизованного человечества.

Я могу признаться вам, мои дорогие друзья, что одной из самых интересных в отношении их кармы личностей, игравших роль в духовной жизни новейшего времени, был для меня КОНРАД ФЕРДИНАНД МЕЙЕР 5) (1825-1898). Ибо тот, кто изучал душевный облик Конрада Фердинанда Мейера, его жизнь как поэта, мог усмотреть, что самые прекрасные произведения Конрада Фердинанда Мейера покоятся на том, что было неким волением его “Я” и астрального тела ускользнуть из физического и эфирного тел, и что как раз с этим связан глубоко человечный подход, отличающий произведения Мейера.

У Конрада Фердинанда Мейера наблюдались болезненные состояния, приводившие его на грань сумасшествия. Но они были только крайней формой выражения тех состояний, которые в стадии возникновения всегда были свойственны ему: его собственно духовно-душевное существо стремится высвободиться из физически-эфирной телесности и остается лишь слегка связанным с нею.

Как раз при переживании этих состояний и возникают у Конрада Фердинанда Мейера его самые прекрасные произведения, как крупные, так и маленькие стихотворения. Можно сказать, что самые прекрасные стихотворения Конрада Фердинанда Мейера возникли тогда, когда он находился наполовину в бестелесном состоянии. У него была совершенно особенная, своеобразная связь между четырьмя членами человеческого существа. Это действительно отличало его от современного среднего человека материалистической эпохи, у которого обычно наличествует крепкая связь духовно-душевного с физически-эфирным, — у которого духовно-душевное глубоко погружено в физически-эфирное, полностью находится в этом последнем. А у Мейера это не наблюдалось; у него была только легкая, нежная связь духовно-душевного с физически-эфирным. И описание души («Psyche») этого человека, которое можно здесь дать, принадлежит к самым интересным изысканиям, которые можно предпринять в отношении духовного развития новейшего времени. Чрезвычайно интересны уже те наблюдения, которые позволяют усмотреть, что многие произведения Конрада Фердинанда Мейера возникли как некие затуманенные воспоминания, — но такие, которые стали прекрасными как раз вследствие своей туманности. Всегда имеешь такое чувство: когда Конрад Фердинанд Мейер пишет, он о чем-то вспоминает, но при этом вспоминает неточно: он видоизменяет вспоминаемое им, и, видоизменяя, придает этому красоту и совершенство форм. В отношении ряда его стихотворений это можно чудесно проследить буквально от строки к строке.

Так вот, это характерно для внутренней кармы человека, если у него есть вполне определенная, особенная связь между четырьмя членами человеческого существа — между физическим телом, эфирным телом, астральным телом и “Я”. Возникновение этой особенной внутренней связи между ними можно проследить, обратившись к рассмотрению прошлой жизни такого человека. Только в отношении Конрада Фердинанда Мейера приходишь сначала к эпохе тридцатилетней войны. Это и стало прежде всего ясным для меня в отношении данной личности: ее прошлая жизнь протекала во время тридцатилетней войны. Затем прозрение в ее предыдущее воплощение привело в докаролинговскую эпоху и вместе с тем вполне отчетливо — в Италию.

Однако при прослеживании кармы Конрада Фердинанда Мейера встречаешься, можно сказать, со своеобразной расплывчатостью его существа, которая при этом опять-таки выступает с таким совершенством формы, что имеешь чувство: ты вводишься в заблуждение. Тут можно только описать эти вещи так, как они фактически открываются. Когда прозрение, обращенное в прошлое, достигает времени VII, VIII столетий и тех событий, которые тогда происходили в Италии, имеешь чувство: ты приходишь к чему-то совсем ненадежному. Снова и снова наталкиваешься на это чувство, пока, наконец, не замечаешь, что это связано не с тобой самим, но — с теми вещами, которые ты лицезреешь; замечаешь, что в душе, в индивидуальности Конрада Фердинанда Мейера заключается нечто такое, что сбивает тебя с толку при ее исследовании. Напомню, что при исследованиях таких вещей всегда надо снова и снова возвращаться к рассмотрению современного воплощения человека или, точнее сказать, к тому воплощению, которое является последующим в отношении воплощения, подлежащего рассмотрению; это надо делать все снова и снова для того, чтобы, так сказать, «вернуться в строй».

И тут получается следующее. Надлежит помнить: все то, что жило в человеческой душе во время предыдущего воплощения, затем снова появляется при его новом воплощении в формах, часто внешне совсем не похожих на прежние. Это вы могли уже заметить на тех примерах перевоплощений, которые я уже приводил вам в лекциях последних недель.

Итак, приходишь к воплощению в Италии, к воплощению во второй половине первого тысячелетия христианской эры, когда эта душа жила много времени в Равенне и много времени при римском дворе. И тут же впадаешь в неясность относительно нее так, что приходится задать вопрос: что, собственно, жило в этой душе? Когда задаешь такой вопрос, чтобы подвинуть вперед оккультные исследования, — тогда раскрывается многое. Приходишь к тем переживаниям, которые имела данная душа, жившая то при равеннском дворе, то при римском дворе; вникаешь в эти переживания, полагаешь, что они доступны тебе, но тут они внезапно гаснут для тебя. Тогда приходится вернуться к личности самого Конрада Фердинанда Мейера, жившего в новое время, и это приводит к пониманию следующего: он сам в этой своей позднейшей жизни гасит содержание своей собственной души, пережитое в предшествующей земной жизни. И только после долгих усилий удается, наконец, прийти к постижению того, как в действительности обстояло дело. Индивидуальность Конрада Фердинанда Мейера жила тогда в Италии и находилась в некоторых взаимоотношениях с одним из пап, который и послал ее тогда — вместе с еще другой индивидуальностью — с католической христианской миссией в Англию. Таким образом, эта индивидуальность, которая потом стала Конрадом Фердинандом Мейером, приобрела в то время чудесное чувство формы, которое можно было приобрести как раз в тогдашней Италии при восприятии художественных мозаик, итальянских росписей, которые ведь впоследствии почти все погибли. И эта индивидуальность отправилась затем с католической христианской миссией в страну англосаксов.

Сотоварищ индивидуальности Конрада Фердинанда Мейера основал Кентерберийское епископство. И то, что произошло в Кентербери, это было в существенном связано с основанием епископства. Та индивидуальность, которая позднее появилась на Земле как Конрад Фердинанд Мейер, собственно, только присутствовала при этом, но она была очень активной и вызвала этим недовольство вождя англосаксов, по наущению которого она и была умерщвлена. Это было связано с тем, что в душе Конрада Фердинанда Мейера во время тогдашнего пребывания в Англии мало было переживаний, которые приносили бы ей радость.

Эта душа имела свои корни, собственно, в тогдашнем итальянском искусстве, можно сказать, в тогдашней итальянской духовной жизни. И она не испытывала радости во время своей миссионерской деятельности в Англии, но как раз поэтому она с тем большей интенсивностью отдавалась этой миссионерской деятельности так, что убийство было своего рода реакцией на это.

Это нерадование, даже собственно отвращение к тому, что она тогда тем не менее осуществляла со всей энергией, со всей самоотверженностью, проистекающей из другого импульса этой души, привело к тому, что в последующей земной жизни у нее произошло некое кармическое затмение памяти. Прежний импульс остался в этой душе, но не находил выражения в отчетливых понятиях.

И это повлекло за собой то, что во время воплощения Конрада Фердинанда Мейера в его душе жил такой неопределенный импульс: некогда я действовал в Англии; моя деятельность была связана тогда с Кентербери; и я был убит из-за своей связи с Кентербери.

Это переживание действует во внешней жизни Конрада Фердинанда Мейера. Он изучает историю Англии, изучает Кентербери, изучает все, что находится в связи с английской историей и Кентербери. И здесь он наталкивается на фигуру ТОМАСА БЕКЕТА 6) (1118-1170), канцлера при короле ГЕНРИХЕ II 7) в XII столетии. Своеобразие жизненной судьбы Томаса Бекета заключалось в том, что он сначала был всевластным канцлером Генриха II, а потом был убит по его повелению. Тогда Конраду Фердинанду Мейеру (в его воплощении Конрадом Фердинандом Мейером) показалось, что в судьбе этого Томаса Бекета он отыскал свою собственную прошлую судьбу, им позабытую; все это переживалось им в подсознании, в полусознательном состоянии. И в своем стихотворении «Святой» он изображает собственную, пережитую им в далеком прошлом, судьбу в образах более поздней эпохи — в том, что произошло между королем Генрихом II и Томасом Бекетом, архиепископом Кентерберийским, в XII столетии. Это развивается в подсознании, подобно тем случаям, когда человек в раннем детстве имел какое-либо переживание, связанное с определенным местом, а потом он это забыл, так как ему тогда было всего два-три года, и воспоминание об этом не всплывает в его позднейшем сознании взрослого. Потом ему встречается другая жизненная судьба, связанная как раз с тем самым местом; он слышит название этого места. И это вызывает у него совсем особенную симпатию к другой человеческой судьбе, к которой он отнесся бы совсем иначе, если бы она не была связана с тем самым местом. Все это происходит в подсознании человека. И как это может разыграться в течение одной и той же земной жизни человека, так оно произошло и в данном конкретном случае, о котором я говорю вам. Деятельность в Кентербери, убийство личности, связанной с Кентербери, по наущению английского короля — все эти мотивы побуждают Конрада Фердинанда Мейера изобразить свою собственную судьбу, пережитую в далеком прошлом, в образах стихотворения об архиепископе Кентерберийском Томасе Бекете и английском короле Генрихе II.

Весьма интересно далее то, что индивидуальность Конрада Фердинанда Мейера пережила еще воплощение во время Тридцатилетней войны (1618-1648). Тогда она воплотилась в женщине с живыми, широкими духовными интересами. Муж ее сначала принимал участие во всех злоключениях, которыми изобиловала Тридцатилетняя война, но потом ему это опротивело, и он переселился в Швейцарию, в Граубюнден, и там стал вести жизнь хозяина-обывателя. Однако его жена продолжала воспринимать все то, что разыгрывалось тогда в Граубюндене, сквозь свои воспоминания о событиях Тридцатилетней войны.

И опять-таки это осталось слоем переживаний, сокрытым в подсознании этой индивидуальности, когда она снова воплотилась на земле как Конрад Фердинанд Мейер, но это проступало в его душе как смутные воспоминания, отображавшие переживания того женского воплощения в измененной, но тем более блистательной и насыщенной форме. И то, что та женщина пережила во время своей жизни в Граубюндене, вылилось в чудесную характеристику «Юрга Енача», человека из Граубюндена, написанную Конрадом Фердинандом Мейером. Таким образом, рассматривая Конрада Фердинанда Мейера в его воплощении Конрадом Фердинандом Мейером, не найдешь никакого объяснения своеобразию его личности, пока не достигнешь прозрения в его карму. Вот почему, собственно, я должен сказать, что «завидую» (это слово, разумеется, должно быть воспринято «cum grano salis», так как оно далеко не подходит сюда) тем людям, которые с такой легкостью говорят, что они, мол, понимают Конрада Фердинанда Мейера. («Сum grano salis» в дословном переводе с латинского: «с крупицей соли (т.е. ума)». Иначе говоря, не буквально, а с оговорками. Примечание переводчика.) А я, когда еще не мог проникнуть в его прошлые воплощения, мог только сознаваться в том, что я, собственно, не понимаю его. Ибо эта чудесная завершенность формы, эта внутренняя радость, вызываемая красотой формы, эта чистота форм, эта сила, мощь, которые живут в «Юрге Еначе», эта необычная жизненность, носящая характер личных переживаний, что присутствует в «Святом», — все это позволяет лишь поверхностному человеку сказать, что все это для него, мол, и без дальнейшего понятно. Но это становится действительно понятным только тогда, когда заметишь, что в прекрасных формах произведений Конрада Фердинанда Мейера живет нечто, подобное таким линиям, которые одновременно и созданы красками, и не созданы красками: там живут воспоминания о мозаиках Равенны; только тогда, когда замечаешь, что в «Святом» живет одна история, которая некогда была пережита индивидуальностью самого писателя, но над которой потом распространился душевный туман так, что эта история выступила теперь в другой форме; только тогда, когда замечаешь то, что было воспринято одной женской душой, пережившей события Тридцатилетней войны, и что живет в граубюнденовской поэзии «Юрга Енача». И говоришь себе: в древние времена развития человечества люди без стеснения говорили о том роде и способе, как надземные духи совершают свое нисхождение на Землю и как люди, в свою очередь, возносятся с Земли в духовный мир, чтобы продолжать действовать там и оттуда, — а, не зная всего этого, человек оказывается с мировоззрением дождевого червя, живущего под землей. Ибо то, что ныне содержит в себе естественнонаучное мировоззрение, есть как раз мировоззрение дождевого червя.

Нынешние люди живут на Земле, собственно, так, как если бы их касалась только эта Земля; они живут, не постигая того, что весь Космос действует в земном мире и в самом человеке; живут, не постигая того, что более ранние исторические эпохи переходят в позднейшие благодаря тому, что мы сами тогда восприняли, а затем перенесли в эти позднейшие времена. И понимать карму — вовсе не значит уметь говорить о ней в понятиях, уметь что-нибудь сказать о каких-либо человеческих перевоплощениях. Но понимать карму — это значит непосредственно ощущать в своем сердце то, что влилось в человеческие души позднейших исторических эпох от переживаний, от деяний этих душ во время их прошлых воплощений. И если прозревать то, как свершается карма, то тогда человеческая жизнь получает совсем другое содержание. Тогда и самого себя ощущаешь совсем по-другому находящимся в потоке человеческой жизни.

Такой дух, как Конрад Фердинанд Мейер, нес в своем существе и ощущал свой опыт прошлых земных жизней как своего рода глухие основные тона, продолжавшие смутно звучать в его душе. Мы только тогда достигаем понимания его произведений, когда наше познание распространяется и на эти глухие основные тона. И прогресс человечества в духовной жизни зависит от того, смогут ли люди проводить такого рода наблюдения над человеческой жизнью, смогут ли они действительно прозревать то, что сами люди в ходе своих перевоплощений вносят в позднейшие эпохи мирового развития из пережитого ими в прошлые времена. То своеобразие некоторых человеческих душ, которые психоаналитики пытаются объяснить не слишком умной ссылкой на «сокрытые душевные провинции» (ведь «сокрытому» можно приписать все), разъясняется только при отыскании действительных причин. Ведь попытки психоаналитиков, которые, впрочем, в известном смысле действительно свершают и вполне благое, доброе дело, позволяют прибегнуть к следующему сравнению. Мол, в 1749 году у одного патриция во Франкфурте родился сын, который вырос исключительно одаренным юношей; ныне можно с точностью установить то место во Франкфурте, где родился этот ребенок, ставший позднее Вольфгангом Гете; так вот, покопайтесь там, в земле, чтобы установить, — из каких ее навозных запахов возникли задатки особенных способностей Гете. Так неоднократно поступают психоаналитики! Они копаются в подземелье души, в ее «сокрытых провинциях», которые являются их гипотетическим открытием, между тем как то, что они ищут, надо в действительности искать в предшествующих земных жизнях человека и в его жизнях между смертью и новым рождением. Тогда действительно обретается познание человеческих душ. Человеческие души поистине намного богаче того, что они могут явить как свое содержание в какой-либо одной земной жизни.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

*) ЯН АМОС КОМЕНСКИЙ (Komensky) (1592-1670), чешский мыслитель-гуманист, педагог, писатель. В основе его педагогической системы — принципы материалистического сенсуализма. Основоположник дидактики. Впервые обосновал идею всеобщего обучения на родном языке, разработал единую школьную систему. Труды: «Великая дидактика» (1633-38), «Открытая дверь к языкам» (1631), «Материнская школа» (1632), «Мир чувственных вещей в картинках» (1658) и др.

1) БЕМЕ (Bohme) Якоб (1575-1624), немецкий философ-пантеист. По профессии сапожник. Мистика и натурфилософия Беме пронизаны стихийно-диалектическими идеями. Оказал большое влияние на немецкий романтизм.

2) БЛЮМ (Blum) Роберт (1807-1848), участник Революции 1848-49 в Германии и Австрии. Руководитель демократов Саксонии, один из лидеров левого крыла Франкфуртского национального собрания, участник вооруженной борьбы в Вене (окт. 1848). Расстрелян по приговору австрийского военного суда.

3) РАНКЕ (Ranke) Леопольд фон (1795-1886), немецкий консервативный историк. Занимался преимущественно политической историей Западной Европы 16-17 вв. Для «школы Ранке» характерны крайний идеализм, интерес главным образом к политической и дипломатической истории и деятельности отдельных великих людей, национализм, прославление прусской монархии.

4) ШЛОССЕР (Schlosser) Фридрих Кристоф (1776-1861), немецкий либеральный историк. Автор «Всемирной истории» (19 тт.), использованной К. Марксом в его «Хронологических выписках».

5) МЕЙЕР (Meyer) Конрад Фердинанд (1825-1898), швейцарский писатель. Писал на немецком языке. В центре поэм («Последние дни Гуттена», 1871), романов («Юрг Енач» 1876), новелл («Святой», 1880) — историческая проблематика, нравственно философские конфликты.

6) БЕКЕТ (Becket) Томас (1118-1170), архиепископ Кентерберийский с 1162; канцлер Англии с 1155. Противник политики Генриха II, направленной на подчинение английской церкви светской власти. Убит по приказу короля.

7) ГЕНРИХ II (Henry) Плантагенет (Генрих Анжуйский) (1133-1189), английский король с 1154, первый из династии Плантагенетов. Ему принадлежали также обширные владения во Франции. Провел реформы, укрепившие королевскую власть.


Распечатать Распечатать    Переслать Переслать    В избранное В избранное

Другие публикации
  • Первая лекция (Дорнах, 6 апреля 1924 года).
  • Третья лекция (Дорнах, 23 апреля 1924 года).
  • Четвертая лекция (Дорнах, 26 апреля 1924 года).
  • Пятая лекция (Дорнах, 27 апреля 1924 года).
  • Шестая лекция (Дорнах, 4 мая 1924 года).
  • Седьмая лекция (Дорнах, 9 мая 1924 года).
  • Восьмая лекция (Дорнах, 10 мая 1924 года).
  • Девятая лекция (Дорнах, 11 мая 1924 года).
  • Десятая лекция (Дорнах, 16 мая 1924 года).
  • Одиннадцатая лекция (Дорнах, 18 мая 1924 года).
    Вернуться назад


  •  Ваше мнение
    Ваше отношение к Антропософии?
    Антропософ, член Общества
    Антропософ, вне Общества
    Не антропософ, отношусь хорошо
    Просто интересуюсь
    Интересовался, но это не для меня
    Случайно попал на этот сайт



    Всего голосов: 4466
    Результат опроса