Сайт «Антропософия в России»


 Навигация
- Главная страница
- Новости
- Антропософия
- Каталог файлов
- Поиск по сайту
- Наши опросы
- Антропософский форум

 Антропософия
GA > Сочинения
GA > Доклады
Журнал «Антропософия в современном мире»
Конференции Антропософского общества в России
Общая Антропософия
Подиум Центра имени Владимира Соловьёва
Копирайты

 Каталог файлов
■ GA > Сочинения
■ GА > Доклады

 Поиск по сайту


 Антропософия
Начало раздела > GA > Доклады > Восток в свете Запада. Дети Люцифера и братья Христа

Первая лекция (Мюнхен, 23 августа 1909 года).


Мы присутствовали при торжественном введении, предшествовавшем нашему настоящему собранию. Мы, германские теософы, в известном отношении можем смотреть как на теософический подарок на эту возможность предпослать настоящему циклу лекций это торжественное введение. И на этом основании мне, быть может, будет позволено в начале самого цикла добавить несколько слов ко вчерашнему торжественному открытию нашего собрания. Эти слова должны быть известным образом связаны с тем, что мы можем сказать о небольшой, действительно очень небольшой, главе нашего теософического движения вообще, и потому они тем более должны быть сказаны сегодня, когда они будут, вероятно, интересны не только для тех наших друзей-теософов, которые уже несколько лет работали с нами в Германии, но и для тех друзей теософического движения, которые доставляют нам большое удовлетворение своим присутствием среди нас на этих лекциях. Кто немного знает историю человечества, тот знает также, не прибегая при этом к особой помощи эзотеризма, что слово и идея «история» заключают в себе очень многое, особенно если мы попытаемся взять идею истории не только как нечто, подлежащее исследованию, пониманию, но и как нечто такое, что, подобно всем вещам духовной жизни, должно быть пережито. Но жизнь требует во всех областях изучения, а изучение опять-таки требует во всех областях терпения, и можно было бы — особенно в нашем примере — слово терпение заменить, перевести другим словом — «умение ждать». И вот была сделана попытка применить только что высказанное правило именно к тому, что вчера нам удалось исполнить.

В современном германском теософическом движении, являющемся частью всемирного теософического движения, мы вступаем в седьмой год нашей работы. Этой осенью исполнится семь лет с тех пор, как мы смогли основать германскую секцию теософического общества. Незадолго до основания германской секции теософического общества мне пришлось прочесть в Берлине лекцию теософического содержания. Эта лекция была прочитана в кругу лиц, слышавших целый ряд моих лекций. Она была дополнением к другому циклу лекций. С тех пор прошло немногим более семи лет. Тогда дело шло о том, чтобы найти переход для ощущений и интересов, исходивших хотя и из теософической, но иначе называвшейся работы, в великое теософическое движение. И тогда представилась внутренняя возможность найти верный переход. Лекция, о которой я говорю, называлась «Дети Люцифера». Слушатели этой лекции приняли драматическую точку зрения этой лекции в общем литературном значении. Я взял своей исходной точкой то произведение, которое мы видели вчера на сцене: «Дети Люцифера» Шюре! Итак, уже тогда мы как бы начали говорить о детях Люцифера, и в тайне — в том смысле этого слова, в каком обыкновенно говорят о тайных существах в теософии, — и в тайне уже тогда предполагалась мысль, что когда-нибудь удастся представить воплощенным на сцене перед большим количеством зрителей и слушателей именно это произведение современной духовной жизни. В основе лежала та мысль, что духовная жизнь представляет собой великое единство и гармонию, и что человеку надлежит в духовной жизни некоторого времени познать и увидеть прекраснейшие цветы; в основе лежала та мысль, что современная духовная жизнь есть в известном отношении хаос. Но как, в сущности, из хаоса вырос мир, так нечто вроде космоса духовной жизни может развиться для будущего только потому, что мы стараемся из хаоса современной духовной жизни взять лучшие цветы; в основе лежала та мысль, что с этой точки зрения было бы неверно взять что-нибудь другое, кроме современного художественного произведения, почерпнутого из теософической жизни.

Можно было бы, конечно, в течение веков или даже тысячелетий найти какое-нибудь другое художественное произведение, модернизировать его и воспроизвести перед публикой. Но душа каждой эпохи имеет свои особенности, и то, что она может создать сама, должно — если только оно будет верным — с наибольшей теплотой и наилучшей интимностью говорить обратно к этой душе эпохи. Для того чтобы теософия могла принести свои лучшие цветы, к ее миссии должно принадлежать не только давать человеку догмы, возвещать учение, но и в известном отношении открывать ему глаза. В общем, не трудно признать то, что уже в течение столетий или десятилетий приобрело себе значение, — но теософия должна быть тем, что пробуждает в человеческой душе основные, элементарные силы. К самим же элементарным силам человеческой души принадлежит раскрытие духовного видения всех цветов и плодов нашей современной духовной культуры, пробуждаемых вокруг нас солнцем духовной жизни. Теософия должна открывать духовное зрение.

Если мы живо схватим идею и понятие «история», тогда к этому принадлежит еще нечто другое: терпение или умение ждать, — поспешность и нетерпение препятствуют многому, что должно созреть в жизни как плод. Было бы безумием семь лет тому назад думать о большем, чем беглое указание на то, чему некогда надлежало быть реализованным. Что же мешало тогда немедленно приступить к исполнению задуманного плана воплощения этого произведения духа? Достаточно привести только один факт, и вы поймете, что мешало тогда приступить к выполнению, и что сделало бы безумием всякую мысль о том. Кто всматривается в духовную жизнь, знает, что в ней существуют известные великие законы. Это было одно из тех великих изречений, которые прозвучали вчера в самой драме: духовная жизнь имеет свои законы, которые не должны быть преступаемы, которые необходимо соблюдать. Один из величайших законов духовной жизни, несоблюдение которого особенно тяжело было бы отомщено для такого движения, как теософия, предписывается нам там, где высшие духовные существа в делании самой природы открывают нам свойства своей работы.

Посмотрите на свойства природного деления, наблюдайте природу в ее творчестве и то, что в своем творчестве она никогда не принимает одного во внимание: это возможности возникновения из сотворенного бесчисленных неудач. Посмотрите на море с теми бесчисленными зачатками, которые в него погружаются, посмотрите сколько из них возрастут как живые существа и спросите себя, — задают ли когда-нибудь творческие Существа природы вопрос: не должны ли мы печалиться из-за неудачи, если мы возьмем сколько-нибудь зачатков творчества и увидим, что плоды творчества умирают в тайне? Единственно через наблюдения этого великого закона жизни удается также в духовной жизни то, что должно удаваться, подобно тому, как в природе произрастание и развитие жизни удается вследствие того, что Духи, лежащие в основе природы, никогда не печалятся о своих неудачах. Единственно только по этой причине удается то дело, которое должно быть исполнено в природе, т.е. высшей духовной жизни. НЕПОСРЕДСТВЕННЫЙ УСПЕХ, КАК ТАКОВОЙ, НЕ МОЖЕТ БЫТЬ МЕРИЛОМ ИСТИННОГО И ВЕРНОГО. Это должно быть теософическим законом. Этот закон должен был быть особенно принят во внимание в нашем германском теософическом движении.

Это должно быть действительно не чем другим, как родом обзора прошлого, теософического обзора фактов прошлого, и в тоже время этот обзор прошлого должен быть приведен в связь с некоторыми, внутренне связанными со всем нашим циклом, идеями, законами и фактами, и ничем другим это не должно быть. После вышеупомянутой лекции прошло семь лет, и мы с величайшим удовольствием видели постановку «Дети Люцифера» вчера при полном зале зрителей. Собралось более 600 наших друзей-теософов посмотреть «Детей Люцифера». Сколько же было среди них тех лиц, слушавших ту первую лекцию — первый зачаток нашей работы? Вот вопрос. Только одна дама была среди вчерашних зрителей, которая слышала эту лекцию и которая прежде не была теософкой. Лекция же имела достаточное количество слушателей при условиях того времени. Все остальные зерна погибли. Но таков великий закон духовной жизни, что погибшие зерна преобразуются и воскресают к жизни. И на нашем примере мы можем найти подтверждение этого закона. Вы видите, что вполне правильно поставить слово и идею истории в связь со словом «терпение», «умение ждать», пока наступят такие условия, которые сделают возможным вынести из лона времени то, чему мы дали там созреть. Вся человеческая работа не имеет силы, если она не сопровождается в то же время терпением и умением ждать. Если, конечно, слова «созревание», «зрелость» имеют для нас значения.

Это дает для нашего времени, — здесь мы подходим в еще более тесном смысле к тому, что, как теософы, мы можем прибавить к делу, — это дает для нашего времени в малом доказательства того, что необходимы известные вещи, когда нечто должно созреть в культурной жизни. Конечно, была бы совершенно роковой мысль поставить «Детей Люцифера» в каком-нибудь обыкновенном театральном представлении. Ибо, что необходимо для того, чтобы привести целое к единству? Главное, — этого мы не должны забывать, — главное — это не те, которые играют, не те, которые все приготовляют, главное — это не работа, которая совершается, не приготовления, не постановка. Когда произведение вылилось из души поэта, тогда было сделано первое. Что совершается потом, как последующий путь, принадлежит тому, о чем я именно теперь сказал: постановка, работа над постановкой, и все остальное — это не главное, это в известном отношении совершенно побочные действия. Главное — это зрители и слушатели. И главное — это то, что через души и сердца зрителей проходит одна общая жизнь, жизнь, делающая эти сердца способными не только ощущать таинственные течения, исходящие от данного произведения, но ощущать их совместно, во внутренней гармонии. Мы говорим внутри теософического движения, как о нашем первом основном положении, об образовании некоторого зерна человечества, в котором живет человеческая любовь и братство. Эти человеческие любовь и братство представляют собой столь важное, хотя и столь редкое растение. И цветет оно только там, где души звучат совместной гармонией, где в душах трепещет одинаково общая духовная жизнь. Теософическое движение должно быть орудием, которое укрепит и в то же время раскроет наши души так, что мы сможем в общей гармонии дать в себя влиться тому, что должно в нас влиться. Общее дыхание должно мочь пройти через души. Тогда плод братства, плод духовной гармонии может созревать между людьми.

Сравните же то, что происходило вчера, с каким-нибудь другим театральным представлением и спросите себя: возможно ли в хаосе нашей духовной жизни, чтобы одно общее ощущение пролилось вниз со сцены и нашло бы в себе отзвук, эхо, но такое эхо, которое бы одинаково прозвучало в сотнях душ, эхо в сердцах людей. Это и есть второе художественное произведение, то истинное художественное произведение, которое разыгрывается в наших сердцах. Когда художественное произведение вылилось из души поэта, оно идет своим путем и исполнит его, найдя себе отзвук в душах и сердцах, только тогда наступает то второе главное, о чем я говорил.

Только для того, чтобы немного указать, как теософическое движение может стать орудием человеческой культуры, были сказаны эти слова. В наше время люди никогда не соберутся в обществе, полном гармонии, любви и согласия, если согласие, гармония и любовь останутся словами. Есть только одно, что может дать почву, на которой должно созревать наше первое правило всеобщего братства и всеобщей любви. Существует только одно, что может дать для этого почву, — это совместная работа. Реализовать то, что этим говорится, можно всегда только на отдельных примерах. Но если эти отдельные примеры будут действовать дальше, если эти отдельные примеры будут приняты во внимание, тогда они проникнут не только в нашу духовную жизнь, но во всю нашу современную жизнь, и наполнят ее собою: теософический дух войдет и в человеческую работу, и вместе с тем в человеческое развитие. И теософия докажет, что она есть наиболее практичное из всего, что только может существовать как фермент в жизни. Если только дать ей возможность, она может самым практическим образом проникнуть и оживить каждую ветвь нашей жизни, она может сделать это. Наше время в общем созрело для теософии, созрело в том смысле, что оно — это ясно для всякого, кто только присмотрится к жизни, — во всех областях нуждается в участии теософии. Повсюду мы видим, как настоящее время требует от нас: пусть в нашу жизнь вольется теософия, — это можно наблюдать повсюду. Но человеческое понимание очень медленно влачится вслед за человеческими потребностями. Потому теософическая работа долгое время будет еще работой пионеров, работой для будущего. Но теософия может ждать, теософия не будет навязывать себя: она очень терпелива. Она будет выступать там, где ее захотят иметь. Конечно, сначала она должна терпеливо выполнять свою работу, чтобы потом вдруг не понадобилось в мире то, чего еще нет.

О! Совсем недалеко то будущее, когда во многих областях человеческой жизни будут жаждать теософии! Будут жаждать и такие области, которые теперь презирают теософию, как самую пустую мечтательность, как наихудшую фантастику. Будут жаждать теософию в тех местах, где теперь этого никак нельзя предвидеть, где теперь теософии указывают на дверь, как созданию мечты. Ее будут жаждать. Теософия может ждать. А между тем она будет терпеливо выполнять свою предварительную работу. Но она не в такой степени непрактична, чтобы не понять настоящего времени. Она желает быть практичной, она хочет действовать практически, действовать практически там, где можно приложить хотя бы один палец. Кто бы мог быть достаточно беспристрастным, чтобы не видеть или, лучше сказать, кто мог быть настолько пристрастным, чтобы не видеть, что мир современной культурной и духовной жизни всячески закрывает двери перед нами, как теософами, что он не желает принять нас, что они говорят, когда мы приходим с теософической практикой: оставайтесь там, где вы есть, вы мечтатели, вы мечтаете о разных сверхчувственных мирах, о духе, которого совсем не существует, мы не можем нуждаться в вашей практике! Кто был бы настолько пристрастным, чтоб не видеть этого совершенно ясно? А потому вполне естественно, что теософия делает первые попытки действовать практически там, где действует прежде всего мир призрачного, на той почве, которая обозначает этот мир. Если только уяснить себе, что в мире призрачного правильным образом дается облик мира действительного, то пусть же этот мир призрачного, мир прекрасных призраков, художественных призраков, тот мир, через который с нами поистине говорят Боги, пусть этот мир призраков искусства, — если он желает выполнить свое назначение, — пусть он дает прежде всего первое побуждение! Ибо в искусстве, если оно понимается в истинном смысле, с нами действительно говорят Боги, а потому через искусство мы скорее всего найдем врата, чтобы потом постепенно проникнуть с теософической практикой в так называемые практические стороны жизни. Работа есть та почва, на которой может произрастать наше первое теософическое правило, — общая братская жизнь, общее братское дело. Выполнение теософической работы есть в лучшем смысле испытание того, возможно ли между людьми согласие, гармония и братство. Тому, что потом выступает перед глазами в образе, как это было во вчерашнем представлении, предшествует нечто, и, когда оно закончено, то зритель часто не дает себе правильного отчета об этом предшествовавшем. То, что предшествовало в нашем случае, может быть названо с полным правом и основанием теософическим, как лучшее выполнение первого правила теософии: согласие и братство в общей работе и в общем деле.

То, что носилось перед нами во время подготовительной работы, — это была идея свободы человеческой души, при единстве действия, при гармонии действия. Может быть всего нельзя достигнуть сразу, одним ударом, но пред нами носилось установление единства так, чтобы никто не был превращен в машину, действующую под слова команды. По крайней мере, это носилось перед нами еще идеей, и во многих пунктах было достигнуто, что каждый из участвующих чувствовал, что он делает свое дело, свое собственное дело. Здесь я пришел к такой точке, где следует сказать несколько слов, ибо это относится к теософической жизни, не для того чтобы что-нибудь сказать об этом примере теософической работы, но для того чтобы сказать о нем, как о примере того, что может быть правилом, руководящей нитью, идеей теософической жизни.

Мы увидели, что в человеческой душе можно раскрыть силы, которые могут быть в ней раскрыты, когда через души, через сердца проходит какая-нибудь духовная идея, и когда души настолько созрели, что каждый из участников чувствует себя на своем месте. С глубоким удовлетворением можно сказать, что те члены теософического движения, которые работали над постановкой вчерашнего представления, делали это не только с преданностью, но и — скажу это вполне сознательно — прежде всего с внутренним пониманием дела. И, таким образом, удалось соединить в одно целое не только исполнителей отдельных образов выступившей вчера перед нами драмы, но мы были в состоянии создать одно целое, благодаря не только самоотверженной, но и исполненной понимания работе наших друзей-художников. Было бы невозможным перечислить вам всю работу, потребовавшуюся от того или иного из членов. Но, когда все, начиная с первого до последнего костюма, должно образовать одно целое, должно образовать нечто, выражающее не только отдельное, даваемое каждым исполнителем, но одну общую картину, — тогда необходимо, чтобы эту часть работы воодушевляла также одна общая идея. И я могу с глубоким удовлетворением сказать, что тот наш уважаемый член, который взял бы на себя громадную работу цельного выполнения наших костюмов, работал с самым глубоким пониманием. Я скажу с полным сознанием, что была изумительная гениальность в том, как все это, например, слагалось в одно целое. Так что, если бы я желал выразить свое личное чувство, то меня действительно наполнила вчера самая глубокая благодарность ко всем тем, которые, каждый на всем месте, помогали своей проникнутой работой, — благодарность, которую я хотел бы сегодня выразить каждому отдельно, — благодарность, имеющая еще и другую сторону, которая направляет его благодарное чувство наверх, к общему источнику нашей духовной жизни, откуда исходит поистине все то, что можем дать мы, люди. И только потому, что действовала эта духовная жизнь, мы могли сделать свою слабую попытку поставить на сцене художественное произведение теософического искусства. Но при этом можно было также собрать и переживания, и опыт. Кто работал здесь в какой-нибудь области, мог порадоваться, какую побеждающую силу имеет в известном отношении духовная жизнь. Это дает нам доверие, это дает нам твердую веру в будущее нашего теософического движения. Мы можем почерпнуть из рассмотрения подробностей веру в величие, во всеобщность нашего теософического движения. В высшей степени благотворно было видеть, как в течение последних десяти дней духовная сила исполняемого нами художественного произведения действовала не только на участвовавших теософов, но и на рабочих щипцами и молотком, работающих в театре, так охотно и дружно все они работали до последнего. Это также есть нечто, принадлежащее к художественному произведению, если расширить взгляд за пределы узкой рамы туда, где художественное произведение должно опять действовать через свою духовную жизнь и через свою духовную силу, как солнце, на всю культурную жизнь. Это дает силу, дает мужество, дает также указания на социальное значение теософии.

Да, теософия имеет социальную миссию, она имеет миссию для всей человеческой культуры и для всего благополучия людей. В наше время многие души верят, что лишь материальные средства могут создать благополучие и снова исцелить нашу разбитую жизнь: души, которые потеряли веру в побеждающую силу духовности. Действительность же учит нас, что дух имеет силу освободить в душе человека сокровенные радости, она учит нас, что, если мы все больше и больше будем в состоянии давать нашему времени хлеб духовной жизни, то всегда найдутся человеческие духи, готовые жадно схватить этот хлеб. Духовность имеет побеждающую силу. Такое наблюдение, как то, которое мы могли сделать в течение десяти дней, может быть глубоко поучительным. Оно может дать нам веру в то, что мы хотим, как теософы, дать мужество неустанно работать над тем делом, которое парит перед нами. Теософ должен иметь этот открытый для жизни взор, чтобы учиться у жизни. Ибо, только если, оглядываясь назад, мы будем видеть нечто поучительное в каждом шаге нашей жизни, мы сможем продвигаться вперед. Как мы могли семь лет ждать осуществления этого идеала, так мы сумеем дождаться многого, многого другого, что должно свершиться через теософическое движение, пока оно созреет в лоне времени. Мы сумеем ждать в вере. Ибо, если мы только правильно понимали теософию в смысле настоящего времени, то мы всегда видели перед собой центральную точку того, что называется верой в высшем смысле. Мы всегда направляли свой взор на одну крепкую точку, на ту крепкую точку, которая вчера выступила перед нами в символе креста. Мы знаем, что означает крест для человеческой души. И в течение целых лет мы прилагали усилия сделать то, что притекает к нам как дар из духовных миров от индивидуальностей, которых мы называем УЧИТЕЛЯМИ МУДРОСТИ И СОЗВУЧИЯ ОЩУЩЕНИЙ. Мы прилагали усилия к тому, чтобы сделать это теософическое содержимое орудием для все лучшего и лучшего понимания этой срединной точки человеческого развития, для постижения Христа, — КРЕСТА. Когда мы познаем действительность принципа Христа, мы поймем, что он есть сила, живая сила, связанная с жизнью человека на земле с того времени, как в теле Иисуса из Назарета этот принцип Христа связал себя с одним человеком. С тех пор как Он с нами, действует среди нас, мы можем испытать это действие, если приложим усилия к тому, чтобы применить к пониманию этого принципа Христа все находящиеся в нашем распоряжении средства, к пониманию такому, чтобы Он мог сделаться жизнью нашей души. Но если мы поняли принцип Христа настолько, чтобы знать, что Он есть в человечестве, что Он здесь, что мы можем прийти к Нему, можем черпать из этого источника воду жизни, тогда у нас есть та вера, которая может ждать, ждать того, что для нас, людей, должно созреть в лоне времени, но что созреет, только если мы будем иметь терпение. Из лона преходящего для нас созреет непреходящее, вечное, бессмертное, когда в преходящем мы постигнем принцип Христа. Из лона временного для нас, людей, родится сверхвременное. Если мы стоим на этой крепкой опорной точке и исходим из нее, тогда мы имеем не слепую, но проникнутую мудростью и познанием веру, и говорим себе: будет то, что должно быть, и ничто не мешает нам влагать свои лучшие силы в то, что, как мы верим, должно быть. Вера, с одной стороны, есть то, что является истинным плодом креста, она постоянно взывает к нам: посмотри на свои неудачи, они суть призрачная смерть твоего делания; на крест взгляни от твоих неудач и вспомни, что на кресте был источник бесконечной вечной жизни, победившей смерть времени не для себя, но для всех людей. Из двух представлений рождается в нас величайшее жизненное мужество, мы должны только правильным образом их принять.

 Иногда благомыслящие люди возражают против теософии на том основании, что многие из приходящих к ней ослабляют себя, ибо они принимают то или другое просто, по-видимому, на авторитет, что они теряют некую силу. Но тот, кто делает подобное утверждение, смешивает кажущееся с истинным. Теософия не ослабляет человека, теософия есть сила, в которой живет крепость. Виноваты ли свежесть, произрастание и прозябание великой свободной природы и чистый воздух, когда в этот свежий свободный воздух приходит ослабленный организм и не может его перенести? Если он будет еще более ослаблен, будет ли вина свежего, чистого, свободного воздуха жизни? Должен ли он быть другим, или, напротив, человек должен созреть для того, чтобы перенести свежий воздух жизни? Теософия хочет быть здоровым воздухом духа. Совсем неудивительно, что порой надорванный нездоровым воздухом духовной жизни настоящего времени организм чувствует себя бессильным и слабым в начале своего теософического поприща.

Терпение и мужество, вырастающие для нас из действительно понятого принципа Христа, суть настоящие истинные плоды одной стороны теософической духовной жизни. Но еще одно принадлежит этому же, еще одно! Ибо недостаточно только мужества, терпения, веры, необходимо еще одно, и чем дальше мы будем идти навстречу грядущему, тем это будет все более и более необходимо во всем, что должно быть сделано для будущего человечества. Это есть следующее: мы должны иметь возможность, признав правильность какой-нибудь идеи, не позволять себе ничем смущать правильность этой идеи. Мы можем тысячи раз говорить себе, что теперь она не позволяет реализовывать себя, и мы должны ждать терпеливо и выносливо. Хотя мы верим, что в процессе человеческой жизни есть сила Христа, дающая всему созревать в нужное мгновенье из лона времени, но мы должны, несмотря на то, иметь суждение о правильности, о несомненной правильности нашего духовного содержания. Хотя мы можем подождать с наступлением успеха, но нам будет все меньше и меньше возможно только ждать, когда дело идет о том, чтобы правильное, истинное, мудрое понять так же, как правильное, истинное, мудрое. Правда, только крест придает жизненное мужество и веру правильному пониманию, но зато звезда, звезда носителя света, звезда Люцифера способна в каждое мгновенье, когда мы ей отдаемся, просветить нас в правильности, в несомненности нашего духовного содержания. Это есть другая силовая точка, на которой мы должны твердо стоять. Нам необходимо приобрести такое познание, которое идет в глубины жизни, которое идет за внешние материальные явления, которое светит там, где есть свет даже тогда, когда наступает мрак для человеческого глаза, человеческого рассудка, для внешнего восприятия. Для человеческого развития было необходимо, чтобы это наступило в ходе человеческого преуспеяния, и в ближайшие дни нам все более и более будет понятно, как это было необходимо. Было необходимо, как это глубоко указано в Евангелии от Иоанна, чтобы этот мрак на некоторое время охватил человечество. В этом мраке светило то, что мы называем принципом Христа, что мы называем Христом. Действительность такова, как это описано в Евангелии от Иоанна. Но вся жизнь развивается, вся жизнь идет вперед.

Удивительно чудное предание человечества говорит, что, когда Люцифер низвергся с неба вниз на землю, из его венца выпал драгоценный камень. Из этого драгоценного камня — так говорит предание — был сделан сосуд, в котором Иисус Христос совершил вечерю со Своими учениками. Сосуд, в котором была собрана кровь Спасителя, проливавшаяся на Кресте, который был отнесен Ангелами в страны Запада, и там принят теми, кто стремился к истинному пониманию принципа Христа. КАМЕНЬ, ВЫПАВШИЙ ИЗ ВЕНЦА ЛЮЦИФЕРА, СТАЛ СВЯТЫМ ГРААЛЕМ. Что такое святой Грааль? Вы все знаете, что человек, таков, какой он есть, является четырехчленным, что он имеет физическое, эфирное, астральное тела и «Я», что это «Я» в течение человеческого развития должно идти навстречу все более и более наполняющему его совершенству, что оно должно восходить все выше и выше. Из венца Люцифера выпал драгоценный камень, этот камень есть нечто другое, — сегодня это должно быть только отмечено, в ближайшие же дни все больше и больше выступит перед нашей душой, — этот камень, в известном отношении есть не что иное, как полная сила человеческого «Я». Это человеческое «Я» должно быть прежде подготовлено во мраке, чтобы новым достойным образом увидеть блистание звезды Люцифера. Это «Я» должно было воспитывать себя на принципе Христа, созревать силой драгоценного камня, выпавшего из венца Люцифера. Т.е. оно должно было созревать в мудрости, в теософии, чтобы снова иметь способность выносить тот свет, чтобы иметь светящим в мире этот свет, который притекает к нам в жизнь, который светит нам, когда мы сами можем сделать необходимое для этого. Такова для человека, с полным пониманием взирающего на будущее, теософическая работа над человеческим «Я», с тем, чтобы сделать его сосудом, способным принять свет, который находится там, где теперь для внешних глаз, для внешнего человеческого рассудка суть мрак и ночь. Старое предание говорит, что первовластительницей была ночь. Но это была та ночь, которая теперь наполнена мраком. Если же мы сами наполнимся тем светом, который может открыться для нас, когда мы постигнем носителя света, другого Духа — Люцифера, — тогда ночь сделается для нас днем. Глаза перестают видеть, когда внешний свет не освещает предметов; рассудок отказывается, когда дело идет о том, чтобы проникнуть за внешнюю природу вещей. Звезда Люцифера, — то, что дается нам, когда говорит ясновидящее исследование, — освещает для нас то, что только по видимости есть ночь, превращает ее в день. И это есть также то, что снимает с нас всякое мертвящее и обессиливающее сомнение. Тогда для нас наступает мгновение, в котором мы имеем жизненное мужество, силу веры, чтобы ждать в терпении; мы имеем также ту уверенность, которая дается нам, когда мир нашего духа озаряется светом, говорящим нам: нет никакого основания для сомнения в абсолютном. Если, с одной стороны, мы можем ждать, если мы имеем силу позволить созревать нашим намерениям, и если, с другой стороны, мы имеем абсолютную внутреннюю уверенность в существовании вечного, непреходящего, в существовании озаряющего мрак рассудка света, тогда мы имеем обе силы, которые продвигают нас вперед, тогда мы понимаем, что миссия будущего есть соединение этих двух миров, тогда мы понимаем, что значит: «перед нашей душой и перед нашим духом стоят знаки двух миров, соединяясь в любви». Мы понимает Крест Христа на звезде Люцифера.

Можно указать в известном отношении, — как на миссию теософической духовной жизни для будущего дать нам, с одной стороны, уверенность и силу стоять на крепком основании духовной жизни, сделаться восприимчивым к свету носителя света, а, с другой стороны, опереться на другую точку опоры крепкой веры и упования, — что все, что должно быть свершено силами, лежащими в мире, — свершится. Только в этой двойной уверенности мы можем делать то, что мы должны делать в мире. Только через эту двойную уверенность нам удается провести теософию в жизнь. Потому мы должны уяснить себе, что мы имеем своей задачей не только понять звезду Люцифера, как она светила через все становление человечества, прежде чем драгоценный камень выпал из венца самого Люцифера, но нам нужно понять, что мы должны принять то, что сделалось из этого камня, СВЯТОЙ ГРААЛЬ, что мы должны понять Крест в звезде, что мы должны понять светлую мудрость, озарявшую древние времена мира, глубоко почитаемую нами, как мудрость дохристианских времен, на которые мы действительно смотрим с полным благоговением, и что мы должны присоединить к этому то, чем мир мог сделаться через миссию Креста. Ничто самое малое из дохристианских времен не должно быть забыто нами, ничто самое малое из света Востока не должно ускользнуть от нас. Мы взираем на Фосфороса, на носителя света, да, мы чтим этого носителя света, как то Существо, которое только может сделать нам понятным все глубокое, все внутреннее значение Христа. Но рядом с Фосфоросом мы видим Христофора, носителя Христа, и мы стараемся понять миссию теософии так, что она может быть исполнена только тогда, когда действительно знаки этих двух миров «соединятся в любви». Когда мы таким образом понимаем миссию теософии, тогда Люцифер становится для нас вождем к уверенности светлой духовной жизни, тогда Христос будет для нас вождем к внутренней теплоте нашей души, к вере, и упованием, что совершится то, что можно назвать рождением вечного из временного. На примере о вечном напомним себе в малом, что, когда мы дадим воодушевить себя этим двум принципам, нас ничто не сможет смутить, с одной стороны, в определенности всего, чего мы хотим, но, кроме того, ничто не может нас также смутить в нашем ожидании зрелости плодов. Если мы крепко стоим, взирая с одной стороны на звезду Люцифера, а с другой стороны на крест Христа, тогда мы внутренне и живо проникаем в миссию теософии, тогда мы все больше и больше укрепляемся в уверенности, что свет, который светит из теософии, есть истинный свет Звезды. Но тогда также в нас будет все больше и больше веры и упования, что плоды теософии созреют, тогда ничто не сделает нас робкими, с терпением и выносливостью будем мы тогда принимать все неудачи, и, оглядываясь на то малое, что мы могли прежде всего сделать, мы скажем себе: постепенно своим теософическим движением мы создадим в человечестве малое зерно так, чтобы мощный свет Востока мог быть отражен, мог быть с полным пониманием отражен в западном принципе Христа. Потом мы узнаем также, что существует свет Запада, который светит для того, чтобы исходящее от Востока сделать еще более светозарным, чем оно было бы благодаря собственной силе. Вещь становится светлой благодаря тому источнику, из которого она освещается. Потому пусть никто не скажет, что восточная мудрость как-нибудь искажается, когда ее озаряет свет Запада. Прекрасное, великое и возвышенное покажется еще более прекрасным, великим и возвышенным, когда оно будет озарено благороднейшим светом. Когда нас исполнит эта мысль, которую мы предчувствуем и принимаем в свою душу, тогда мы сумеем на малом, путем чувств и ощущений, научиться большему, тогда на этом мы будем учиться говорить себе: мы крепко стоим в наших истинах и терпеливо ждем реализации этих истин, мы имеем силу не колебаться в том, что, с одной стороны, идет от света, но мы имеем также силы — как бы долго это не продолжалось — ждать, пока те зерна, которые мы хотим положить в лоно времен, дадут зрелые плоды.

Мы ждали, пока стало возможным приступить к выполнению столь близкой нашему сердцу задачи, как воплощение «Детей Люцифера» перед глазами зрителей. Теософия имеет во всех направлениях, во всех областях жизни свои великие задачи. Если мы теперь уже твердо, имея под собой одну из точек опоры, уверены, благодаря тому свету, который заключает в себе эти задачи, то, с другой стороны, мы являемся уверенными в вере и уповании, что самые малые и самые большие задачи, если мы им предадимся, будут выполнены.

Так строим мы, опираясь на свет, который исходит из теософии, так строим мы, опираясь на теплоту, идущую из нее и могущую наполнить нас верой и упованием на свою миссию. И мы действуем в истинном смысле и истинным образом под обоими знаками звезды и Креста, «знаками двух миров, соединяющихся в любви», действуем шаг за шагом, действуем, твердо уповая, что если мы правильно постигаем свою задачу в ходе времен, то работаем для того, для чего должен работать человек — для вечности. Ибо для человеческого действования вечность есть рождение того, что созревает во времени.


Распечатать Распечатать    Переслать Переслать    В избранное В избранное

Другие публикации
  • Вторая лекция (Мюнхен, 24 августа 1909 года).
  • Третья лекция (Мюнхен, 25 августа 1909 года).
  • Четвёртая лекция (Мюнхен, 26 августа 1909 года).
  • Пятая лекция (Мюнхен, 27 августа 1909 года).
  • Шестая лекция (Мюнхен, 28 августа 1909 года).
  • Седьмая лекция (Мюнхен, 29 августа 1909 года).
  • Восьмая лекция (Мюнхен, 30 августа 1909 года).
  • Девятая лекция (Мюнхен, 31 августа 1909 года).
    Вернуться назад


  •  Ваше мнение
    Ваше отношение к Антропософии?
    Антропософ, член Общества
    Антропософ, вне Общества
    Не антропософ, отношусь хорошо
    Просто интересуюсь
    Интересовался, но это не для меня
    Случайно попал на этот сайт



    Всего голосов: 4336
    Результат опроса